Новая страница 1

4.7. Синонимия с участием конструкций-источников «сфокусированного прогрсссива»

В ряде языков в отношения синонимии вступают конструкции, не связанные с локативной семантикой и семантикой движения, а с такими значениями, как 'быть занятым', 'находиться в процессе' и т. п. Уже по самому своему происхождению они подчёркивают «точечный» взгляд на ситуацию, и действительно, в системах с синонимичными прогрессивами такие конструкции передают исключительно «сфокусированный» прогрессив, встречаясь обычно в контекстах 'Когда была ситуация Р, произошло Q или подобных. В отличие от прогрессивов, восходящим к локативным показателям, они, по-видимому, сразу дают такое ограничение, не проходя стадию дуративности.

Во французском языке таковы свойства конструкции etre en train de 'быть в процессе делания чего-л.' [Bertinetto, Ebert, de Groot 2000: 539]. Несмотря на то, что «во французском прогрессиве легко восстановить локативное значение» [Bertinetto 2000: 577]⁹¹, по всей видимости, эта конструкция никогда не имела значения «деятельности в определённом

⁹¹От себя заметим, что и значение движения тоже: train вообще значит всё, что движется в соединении друг с другом, и этот семантический элемент может опознаваться, так как, например, нельзя сказать *Le train est en train de partir 'Поезд отправляется' [Bertinetto 2000: 595]. Train 'поезд' и элемент аналитической конструкции в чём-то ещё ощущаются как «одно и то же слово».

390

положении» или «дуративного прогрессива»: вплоть до начала XIX в. имела значение 'намерения', 'расположения' делать что-л. [Gougenheim 1929], а затем уже сразу засвидетельствована в «сфокусированных» употреблениях (ср. англ. I am in position to do smth.). В то же время в отношение синонимии с ней вступала ныне вышедшая из употребления конструкция с глаголом движения alter + герундий, представлявшая собой типичный для глаголов движения «дуративный прогрессив» [Bertinetto 2000: 581], приобретший к концу своей истории сочетаемость с предельными глаголами и «градативную» семантику:

Et elle alla, dans son coeur, montant toujours et s'en détachant, a la manière magnifique d'une apothéose qui s'envole (Флобер, «Госпожа Бовари»; глагольная форма без контекста приведена в [Bertinetto 2000: ibid.]). 'В его представлении она всё больше и больше отрывалась от земли и, точно в апофеозе, с божественной лёгкостью уносилась в вышину' (перевод Н. Любимова).

Очень характерна здесь сочетаемость с аористом {alia), указывающая на дуративную семантику прогрессива, и особенно привнесённое русским переводчиком градативное обстоятельство всё больше и больше, которое у Флобера эксплицитно не выражено.

Конструкция прогрессива, полностью аналогичная французской etre en train de — eitre en tren de — отмечена в лимузенском варианте окситанского языка ([Dahl 1985: 170]): здесь она конкурирует с гораздо более редкой синонимичной конструкцией eitre a + инфинитив (по происхождению эта последняя соответствует германским конструкциям типа sein am + инфинитив букв, 'быть к/у').

В германских языках «маргинальные конструкции» со значением 'быть занятым' (нид. is bezig te, нем. ist dabei zu, дат. i gang med) приближаются к предложным конструкциям в этих же языках: «это эксплицитные средства указания на то, что некоторое лицо находится в процессе делания чего-л.»; они сочетаются только с агентивными глаголами [Ebert 2000: 615]; к ним близка также грамматикализующаяся (хотя показателем прогрессива не являющаяся) частица со значением 'уже', 'прямо сейчас' (нем. gerade, швед, just); она невозможна с длительными ситуациями и употребляется почти исключительно

391

в контекстах одновременности с некоторой точечной ситуацией [ibid.: 632]. Похоже устроен (формально и семантически) прогрессив в албанском, образующийся при помощи нелокативной эмфатической частицы ро и строго ограниченный «сфокусированными» контекстами [Bertinetto, Ebert, de Groot, 2000: 524, 532, 551]; здесь он вступает с синонимию с конструкцией 'быть' + герундий [ibid.: 551], детали семантики которой не ясны, но (см. следующий раздел) от подобного формального устройства ожидаются дуративные употребления.

Акционально обусловленное распределение двух конструкций локативного и «деятельностного» происхождения имеется в языке мапудунгу (мапуче) в Чили и Аргентине [Zuniga 2001]. Здесь в качестве суффиксов прогрессива грамматикализовались глаголы теке- 'заниматься к.-л. деятельностью' и mule- 'быть (временно), находиться (где-л.)', семантически тождественный испанскому estar. Оказывается, что теке- имеет «собственно прогрессивное» употребление и относится к ситуациям, не ограниченным во времени (возможно, это «сфокусированный прогрессив», не допускающий обстоятельств ограничения ситуации), в то время как локативный прогрессив -(ки)1е, основанный на алломорфе глагола mule-, с предельными глаголами имеет результативную, а не прогрессивную семантику (что в точности соответствует уже упоминавшимся данным тюркских языков в [Недялков В., Недялков И. 1987] или особенно [Шлуинский 2003], где сопоставляются две конструкции; см. выше), т. е. не вполне еще порвал характерную для прогрессивов локативного происхождения связь с семантикой состояния (в том числе и результативного). И здесь локативный прогрессив отражает более ранний этап семантической эволюции, совмещённый с другими значениями, а форма, основанная на глаголе деятельности, представляет собой специализованный прогрессив.

Наконец, сосуществование этих двух диахронических источников прогрессива засвидетельствовано в диалекте бамана Сегу (манде, Мали), где с этой формой от глагола 'делать' (кё) сосуществуют ещё пять (!) прогрессивов локативного происхождения (один из которых эволюционировал в сторону общего имперфектива и будущего) [Trobs 2004: 146].

Во всех рассматриваемых системах форма, произошедшая из источников «сфокусированного» прогрессива, сосуществует с «дуративным» прогрессивом

392

или с формой более широкой семантики; для неё характерны резкие акциональные ограничения.

4.8. Синонимия с участием связки нелокативного происхождения

Вопрос о том, может ли в образовании прогрессива принимать участие бытийная связка, не восходящая к глаголу 'стоять' (и без иных локативных, предложных или падежных, показателей), сложен. Б. Хайне [Heine 1990] считает примером прогрессива отождествительного типа 'X есть Y' романский прогрессив со stare; Дж. Байби отводит этот пример ввиду очевидного происхождения этой связки от глагола положения 'стоять', а английскую конструкцию прогрессива со связкой от глагола be 'быть' возводит к локативной конструкции be at/on V-ing или be a-V-ing, утратившей предлог (см. выше). Тем не менее конструкции с глаголом 'быть', не восходящим к глаголу положения (esse, от индоевропейского глагола с тем же значением), засвидетельствованы в поздней латыни и представлены в ряде романских языков [Bertinetto 1986, 2000: 562 ff.], причём и там, и там они вступают в конкуренцию с упомянутым прогрессивом, образующимся при помощи глагола stare.

В поздней латыни представлены конструкции с семантикой прогрессива, где в роли вспомогательных глаголов выступают как esse, так и stare, а в роли нефинитной формы глагола — как причастие настоящего времени, так и герундив в форме аблатива:

Gemens et tremens eris (Vetus Latina — совокупность латинских переводов Библии, появившихся до принятия Вульгаты блаж. Иеронима как стандартного текста, — Быт. 4: 12)

'Ты будешь стенать и дрожать' (синодальный перевод и Вульгата дают иное чтение: «Ты будешь изгнанником и скитальцем на земле», vagus et profugus eris super terram)

Stetit dux diu cunctando (Vetus Latina)

'Вождь долго медлил (колебался)' (букв. «Стоял вождь долго медля»)

393

Конструкция со stare, как можно судить по примерам, сохраняла ещё в поздней латыни изначальное значение глагола положения (в одном из приводимых Бертинетто [2000: 562] примеров — stabant etiam principes sacerdotum et scribae constanter accusantes Eum, Вульгата, Лк. 23: 10 'Первосвященники же и книжники стояли и усиленно обвиняли Его' — можно, вообще говоря, усматривать не прогрессив, а именно смысл полнозначного глагола, коль скоро глагол 8ioxf|K8ioav 'стояли' (плюсквамперфект в результативном значении) наличествует и в греческом оригинале Евангелия; не исключена и аспектуальная переинтерпретация этого глагола при переводе.

Архаичный прогрессив латинского типа (essere 'быть' + герундий) сохранился в сардинском языке [Loi Corvetto 1982]; здесь он сосуществует с локативным прогрессивом от глагола положения (istare 'стоять'). «Две сардинские конструкции отражают различные этапы грамматикализации, ибо только вторая из них сочетается с состояниями» [Bertinetto 2000: 595]. Кроме того, essere-прогрессия выступает и в хабитуальных контекстах, что усиливает его семантическую нетипичность и приближает к имперфективу:

esti kreendi de essi no sciu kini

'Он (она) считает себя невесть кем'

su mesi passau fiara proendi d'ognia dominigo

'В прошлом месяце лил (~ «поливал») дождь каждое воскресенье'

Прогрессив с istare, подобно соответствующей конструкции в иберо-романских языках, имеет свойства «дуративного» прогрессива и сочетается с показателем перфекта (как в английском):

so istatu travallande

'Я работаю (с какого-то времени), я поработал'

В галисийском языке также существуют параллельные конструкции estar а + герундий и ser a + инфинитив [ibid.: 577], но обе они носят маргинальный характер по сравнению с преобладающей формой estar + герундий; обе они употребительны и в «сфокусированной», и в «дуративной» функциях. Впрочем,

394

конструкция, в которой участвует бытийный глагол ser, содержит в себе и локативный элемент (предлог а), так что эти конструкции не являются вполне структурно тождественными латинской и сардинской конструкциям с нелокативной связкой.

В калмыцком языке в качестве вспомогательного глагола при прогрессиве выступает, как уже упоминалось (п. 4.5) и baa- 'быть', и jov-'идти', но последний употребляется только с глаголами движения (см. там же), а конструкция с первым практически вытеснена синтетической конструкцией на -ja, по происхождению предположительно стяжённым вариантом

аналитической [Bertinetto, Ebert, de Groot 2000: 543—544]. Вспомогательные глаголы 'сидеть' и 'лежать', употребляемые как показатели прогрессива при полнозначных глаголах с соответствующей семантикой (ums-j suuna букв.

'читая сидит', unt-j kevtna букв, 'спя лежит') «исключительно редки» [ibid.:

544].

Аналогичный тип синонимии вспомогательных глаголов при прогрессиве (в конструкции используется «один из ряда экзистенциальных глаголов или глаголов положения, действующий как вспомогательный» [Davies 1998: 177]) имеется в языке чоктав (мускогская семья). Автор статьи утверждает также, что в качестве показателя прогрессива грамматикализируется и наиболее общий глагол движения {aya-h, собственно, 'двигаться'), однако цитируемый им пример 'Собака движется, кусая кролика' сюда не относится; идея движения никак не подразумевается семантикой глагола 'кусать'.

Данный тип синонимии прогрессивов является, по-видимому, достаточно редким и информации о нём недостаточно для основательных выводов. Кроме того, необходимы подробные сведения о происхождении и семантике бытийного глагола в соответствующем языке: без этого сложно отграничить указанный тип от рассмотренного в пп. 4.4—6 (куда мы относим связки, грамматикализующиеся из глаголов положения).

395

4.9. Выводы

Синонимия показателей прогрессива — явление, наличествующее, как видно из рассмотренных в данной главе примеров, в языках всех пяти континентов. Можно выделить следующие характерные черты этого феномена:

распределение синонимичных конструкций в значительной степени связано как с семантикой глагольной лексемы (это касается случаев с несколькими глаголами движения и положения), так и прежде всего аспектуального класса (акциональности) глагола;

при сосуществовании нескольких конструкций имеется тенденция к противопоставлению «сфокусированного» и «дуративного» употреблений прогрессива по [Bertinetto, Ebert, de Groot 2000]; обычно оно носит квазисинонимичный характер (то есть «дуративная» форма имеет также и «сфокусированные» употребления);

в ряде случаев, в основном при грамматикализации альтернативных локативных конструкций, отмечена квазисинонимия, связанная с дополнительными значениями прогрессива (проспективным, абсентивным);

синонимия, вовлекающая формы прогрессива, которые образуются при помощи грамматикализовавшихся глаголов движения, ярко высвечивает собственную семантику данных конструкций (градативную, проспективную, ретроспективную), которая впоследствии обобщается до прогрессива;

- сосуществование нескольких форм прогрессива, отражающих различную степень грамматикализации, достаточно рано перерастает в оппозицию «прогрессив vs. обобщённый имперфектив/хабитуалис»; сосуществование параллельно грамматикализирующихся форм прогрессива в значительном количестве языков переходит (без какой-либо специализации либо с оставлением одной формы на стадии прогрессива) на более поздние стадии — имперфектива, хабитуалиса и даже показателя настоящего времени.

396

Кратко упомянем также другие факты синонимии в семантической зоне, диахронически связанной с прогрессивом. Здесь засвидетельствовано явление, аналогичное сосуществованию старого и нового претерита — а именно синонимичные старый и новый имперфектив (феномен «новой формы без нового значения», т. е. полная синонимия двух форм, в баскском, канури и древнеанглийском анализируется в [Bybee et al. 1994: 149—150]; имперфект и прогрессив сильно семантически сближены и в современном испанском, см. выше, 4.5). Особый случай синонимии имперфектов (с дополнительным элементом -ть и без него, вида любяше —любяшеть) в книжном древнерусском давно привлекает внимание славистов; недавно он проанализирован А. Тимберлейком [Тимберлейк 1997], [Timberlake 1999], выявившим в распределении этих форм ряд параметров в основном синтаксического характера; автор апеллирует к понятию «наслаивания» (linguistic layering) в глагольной системе.

Сосуществование нескольких показателей настоящего времени, представляющих собой результат диахронического наслаивания, встречается, по-видимому, несколько реже (Байби и соавторы разбирают три таких языка: тигре, альяварра и ягариа, [Bybee et al.: 160—166]; всюду одно из настоящих времен обнаруживает «родимые пятна» семантики прогрессива). В этой же работе отмечены синонимичные хабитуалисы в эскимосском (инуит) и языке слейв, а также синонимичные итеративы ('повторяемость действия'; эскимосский, карок, ягариа). Целый ряд синонимичных форм, выражающих хабитуальную семантику и будущее время (о совмещении этих значений уже говорилось, см. 4.2), имеется в агульском языке [Майсак, Мерданова 2003]; две общефактические агульские формы анализируются в [Вострикова 2005]. Таким образом, феномен синонимии форм представлен на всех этапах данного пути грамматикализации, как и в случае пути «результатив — перфект — претерит».

397

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В Заключении мы кратко изложим результаты, достигнутые в каждой из четырёх глав нашей диссертации, а затем предложим некоторые обобщения и объяснения наблюдаемых фактов.

В Главе первой, введя определение того, что понимается под синонимией (и квазисинонимией) глагольных показателей (1.1), мы рассмотрели (1.2.—1.4.) подходы к этой проблематике в лингвистике XX — начала XXI века (с некоторым заходом даже и в конец XIX). Показано (1.2), что господствовавший в лингвистике большую часть XX столетия структурализм имел понятийный аппарат для описания этой проблемы (в частности, именно в рамках пражского структурализма ставится вопрос об «асимметричном дуализме» грамматических показателей), однако зачастую данная проблематика просто «скрадывалась» перед лицом идеализированной системы, где все знаки так или иначе противопоставлены друг другу и о синонимии и вариативности можно говорить лишь как о маргинальном феномене. Такой подход к проблеме синонимии (во всяком случае, на уровне морфологии) унаследован во многом и генеративизмом (как классическим американским, 1.2.4, так и советским его «изводом» в виде теории Мельчука, 1.2.З.). Более тонкий и более адекватный подход к грамматической синонимии вырабатывается в лингвистике, не принадлежащей к магистральной линии структурализма (например, в работах Эмиля Бенвениста и в некоторых трудах отечественных авторов 1960-х—1980-х гг., о последних раздел 1.З.); вполне же эта проблематика начинает раскрываться в работах по грамматической типологии, опирающихся на теорию грамматикализации (14.). Во всех этих работах накоплен ряд общетеоретических суждений об интересующем нас явлении (1.5). В качестве основной рабочей гипотезы нами сформулированы следующие положения: во-первых, синхронный характер и диахроническая судьба синонимических пар зависит от их морфологического устройства; во-вторых, что для различных базовых элементов парадигмы (понятие, которое вводится и обсуждается в следующем разделе, 1.6.) характер и степень выраженности синхронной синонимии различны.

398

В Главе первой выделены также основные теоретические принципы изучения синонимичных глагольных форм (1.7): требование высокого качества источников лингвистической информации (1.7.1), учёт социолингвистического и диалектного варьирования (1.7.2), учёт дискурсивного употребления глагольных форм и прагматики — тех «тонкостей», не зависящих прямо от представленной ситуации, которые зачастую играют большую роль в синхронном соотношении грамматических синонимов (1.7.3). Мы особо разбираем проблему типологической выборки (1.7.4) и подчёркиваем, что в силу ряда объективных обстоятельств исследуемого явления априорное формирование типологической выборки языков представляется нерациональным; типология строится на основании тех языков, в которых исследуемое явление не только вообще отмечено, но и описано достаточно хорошо, причём исследование грамматической синонимии схожих форм в генетически родственных и ареально близких языках также вполне информативно.

В последующих трёх главах разбираются типы синонимии, свойственные различным элементам глагольной парадигмы; каждый раз обсуждению данной проблематики предшествует изложение данных по семантике, лексическим источникам, диахронической судьбе и формальному устройству соответствующих показателей, задающее «пространство возможностей» для синхронного многообразия форм в системе и установления синонимических отношений между ними.

В Главе второй проанализирована синонимия, возникающая на различных этапах хорошо известного пути грамматикализации «результатив — перфект — аорист/претерит», анализ которого начинается даже несколько раньше (2.2.2), с рассмотрения синонимии наиболее частотного лексического источника результатива — посессивной конструкции. В 2.2.3 анализируются различные формальные типы синонимии результативов. Показано (2.2.4), что синонимия результативов обычно близка к полной, а наиболее характерной чертой систем с несколькими конструкциями является противопоставление между диатезными типами результатива, исследованное, в частности, в [Недялков (ред.) 1983]. Указанный тип синонимичных конструкций переходит и на следующую диахроническую стадию — перфект. Здесь нами выявлена следующая закономерность: с ходом диахронической эволюции перфект либо

399

ликвидирует различные диатезные конструкции (выбор которых уже во многом обусловлен лексической семантикой и аспектуальным классом предиката) и образует единую форму (2.3.4.), либо утрачивается в глагольной системе (вообще либо превращаясь в аорист/претерит, 2.3.3.). Существенно, что этот феномен, хотя и выявляется наиболее ярко на материале европейского материала языков, находит параллель в истории ряда языков за пределами этого ареала и носит типологический характер. Другим возможным путём развития синонимичных перфектов является специализация каждой из форм на одном из значений (экспериенциальном, результативном, текущей релевантности): такой путь рассмотрен в разделе 2.3.5. В 2.3.6. анализируются синонимичные перфекты и результативы со связкой и без связки, обнаруживающие диахроническую тенденцию к формированию различных показателей, связанных с эвиденциальностью; таким образом, такой тип синонимии перфектов также нестабилен. В 2.3.7 предложена попытка объяснения «плохой совместимости» перфекта с синонимией, которая связывает этот феномен с диахронической неустойчивостью и с прагматической спецификой перфекта как глагольного значения. Синонимия показателей на диахронической стадии «перфективного» и «простого» прошедшего, или, что то же, «аориста» и «претерита», разбирается в пункте 2.4. Рассмотрены соотношения между старым претеритом и бывшим перфектом, связанные, как правило, с прагматическими и дискурсивными, и реже — с полисемией в собственном смысле слова (2.4.1). Особо выделен феномен «обратного» распределения претерита и перфекта по признаку временной дистанции, засвидетельствованный в двух генетически не связанных языках (2.4.2); к осмыслению этого явления мы вернёмся в обобщающей части Заключения. Рассматривается практически не изучавшаяся проблема соотношения формально «длинной» и формально «краткой/неспрягаемой» формы претерита (2.4.3), стоящая в связи с проблематикой употребления нефинитных форм в предикативной функции [Калинина 2001]; в этом разделе значительное место уделено типологическому анализу самой малоизвестной и загадочной древнерусской глагольной формы — «безэлевого перфекта», объединяющего формальные и семантические признаки и перфекта, и аориста, и причастия.

Глава третья отдельно анализирует плюсквамперфект — тип грамматического показателя с нетривиальной полисемией и с широким

400

пространством возможностей для образования альтернативных конструкций, что делает синонимию плюсквамперфектов явлением, очень широко представленным в языках мира. Здесь отдельно рассматриваются синонимические пары, связанные с морфологическим и семантическим переносом в план прошедшего показателей, отражающих различные этапы рассмотренного в предыдущей главе этапа «результатив—перфект—претерит» (3.3). Выделены два основных диахронических пути развития такого рода систем (3.3.2.—3.3.3.), каждый из которых представлен в ряде генетически и ареально неродственных языков. Раздел 3.4. рассматривает так называемые «сверхсложные формы», лучше всего изученные в европейских языках (впрочем, последнее слово ещё не сказано, на наш взгляд, и о европейских формах), но представленные также и в ряде других языков Евразии и только в последнее время привлекающие внимание типологов. При анализе этих форм привлекается понятие «ретроспективного сдвига» [Плунгян 2001] как морфологической техники переноса форм в план прошедшего и добавления специфической семантики «неактуального прошедшего», характерной для плюсквамперфекта. Оказывается, что именно такая семантика со временем становится существенной чертой сверхсложных форм в языках Европы, отличая их от «регулярного» плюсквамперфекта. Мы рассматриваем также (3.4.4) сверхсложные формы, приобретающие (в языках Азии и Балкан) эвиденциальную семантику; мы показываем, что нет оснований считать их возникшими для заполнения «эвиденциальной лакуны» в системе, но скорее изначально возникшими как плюсквамперфект. В разделе 3.5. мы рассматриваем плюсквамперфекты, образованные при помощи различных видовых форм вспомогательного глагола; это не очень частая ситуация, представленная только в языках Европы, однако определённые типологические закономерности можно выявить и здесь; основная из них — та, что в роли «прототипического» плюсквамперфекта, развивающего характерные для него дополнительные значения и дольше сохраняющегося в системе, выступает плюсквамперфект с имперфектом вспомогательного глагола; форма же с аористом вспомогательного глагола приобретает более или менее маргинальный характер. Здесь же мы выдвигаем и обосновываем гипотезу о плюсквамперфектном происхождении славянского условного наклонения (такого, как читал бы < читалъ быхъ), которая связана в том числе и с

401

проблематикой синхронного сосуществования нескольких плюсквамперфектов в системе. Раздел 3.6. посвящен подробному типологически ориентированному анализу конкретного случая (case study) — сближения и конвергенции первоначально противопоставленных по признаку наклонения плюсквамперфектов в латинском языке (и форм-преемниц в романских языках). Наконец, раздел 3.7. носит характер экскурса: в нём рассматриваются не синонимичные глагольные формы с одинаковым базовым значением, а характер соотношения перфекта в плюсквамперфектной функции и собственно плюсквамперфекта в генетически и ареально разобщённых языках.

Глава четвёртая обсуждает синонимию форм прогрессива (актуально-длительного вида) в языках мира. В разделах этой главы (4.4.—4.8) привлекаются различные типы пар конструкций, грамматикализующихся как показатели прогрессива. Показано, что для параллельно грамматикализующихся показателей прогрессива характерно сохранение синонимии показателей и на следующих диахронических стадиях — имперфектива и хабитуалиса; вместе с тем некоторые типы показателей этого значения «охотнее» расширяют свою семантику в сторону имперфектива. В качестве критериев, разграничивающих синонимичные формы прогрессива в языках мира, привлекается проведённое в [Bertinetto 2000] различие между «дуративным» и «сфокусированным» прогрессивами, а также различия в сочетаемости с различными аспектуальными и семантическими классами глаголов; в этом смысле синонимия прогрессивов близка к синонимии результативов.

Типологические обобщения относительно семантики и внутренней структуры форм, вступающих в отношение грамматической синонимии в языках мира, а также диахронической судьбы таких пар, насколько нам известно, ранее высказывались достаточно редко и на небольшом типологическом материале. Сведения, приведенные в [Bybee et al. 1994] и [Dahl 1985], впрочем, уже достаточны для формулировки некоторых обобщений такого рода; собранный же нами дополнительный материал по ряду типов грамматических показателей (особенно это касается перфекта и плюсквамперфекта) позволяет их сделать более эксплицитными, а в ряде случаев и существенно уточнить.

402

Семантические и морфологические свойства глагольных форм, вступающих в отношение синонимии, обнаруживают известную корреляцию со свойствами, выявленными, например, в [Bybee, Dahl 1989] и [Bybee et al. 1994] для недавно грамматикализовавшихся, или «молодых», глагольных форм. С формально-синтагматической точки зрения, как правило, по крайней мере одна из форм, вступающих в отношение синонимии, чаще всего является аналитической. Действительно, грамматическая синонимия представлена среди форм, которые в языках мира вообще чаще всего выражаются при помощи аналитических конструкций — а именно результативов, плюсквамперфектов и прогрессивов; к формам будущего времени (не разбираемым в настоящей работе) это, насколько можно судить, тоже относится; отмеченные в языках мира синонимичные пары футурумов включают в себя аналитические формы. Чаще попадают в синонимические отношения формы с ясным, легко опознаваемым лексическим источником грамматикализации.

Почему наблюдается корреляция между диахронической «молодостью» типа грамматических показателей и способностью к синонимии? Считать, что в этих фактах сказывается «прорыв» менее системной лексической семантики в область более системной семантики грамматической, было бы, конечно же, напрашивающимся и самым простым объяснением этих данных. Возможно, в общем виде этот вывод и верен, хотя представляется несомненным упрощением реальной картины. Известно, что грамматикализация вообще сопровождается обобщением, «выветриванием» лексических значений. Да и семантика полнозначных слов, являющихся источником различных «наслаивающихся» путей грамматикализации, далека от изначальной синонимии.

Как представляется, обсуждаемый эффект связан, в частности, с действием общеязыкового требования дифференциации (требования «изоморфизма языка и модели мира»; см. также выше), которое начинает действовать на более позднем этапе существования синонимичных форм. Это и обусловливает наблюдаемое распределение семантически «старых» перфектов или имперфективов — практически все они развивают свойственные только данным формам те или иные дополнительные употребления, условия сочетаемости (в частности, с различными таксономическими классами глаголов) и т. п. Дальнейшие направления грамматикализации таких форм, как правило, бывают различными и зависят от того, какие именно дополнительные

403

употребления развила каждая из них, таким образом, имеет место диахроническая «вилка» (например, два «старых» перфекта эволюционируют один в направлении простого прошедшего, другой в направлении показателя эвиденциальности). В результате сильно продвинувшиеся по пути грамматикализации глагольные категории, такие в пределах языковой системы имеют тенденцию к уникальности (например, перфект по сравнению с результативом, эвиденциальная форма по сравнению с перфектом, форма «неактуального прошедшего» по сравнению с плюсквамперфектом).

Такое соответствие, в общем, ожидаемо, исходя из теории грамматикализации: это «специализация» в терминах М. Бреаля, рассматриваемая как фактор грамматикализации в [Hopper, Traugott 1993] (см. Главу первую, 1.4.1) или «сужение ниши» по [Dahl 2004] (см. там же, 1.4.3.).

Наряду с этой тенденцией, однако, отмечается и другая, которая на первый взгляд может показаться прямо противоположной, — в действительности же она ей не противоречит и дополняет её.

Так, перфект — форма, сильнее грамматикализованная, чем результатив, и слабее, чем претерит, однако материал Главы второй показывает, что синонимия перфектов, связанная с различными диатезными типами результатива — и восходящая к результативам, — при сохранении у этих форм именно перфектной семантики исчезает (две формы унифицируются), зато стабильно переходит на следующий этап — претерит, если перфектная семантика у этой формы относительно недолговечна. В Главе четвёртой отмечено (4.4.1), что в двух языках — татарском и нидерландском — как показатель прогрессива специализируется один глагол положения ('сидеть' в нидерландском и 'стоять' в татарском), в то время как остальные глаголы положения приобретают дуративную, имперфективную, хабитуальную интерпретацию — при том, что прогрессив является диахроническим предшественником всех этих значений. Как объяснить эти аналогичные явления, обнаруживающиеся на различных путях грамматикализации?

Выше мы связали эти свойства перфекта (Глава вторая, 2.3.7, 2.5), с диахронической «неустойчивостью» этой формы, отмеченной, в частности, в [Lindstedt 2000]. Форма, которая во многих языках долго сохраняет значительную часть семантики результатива и/или быстро переходит в

404

претерит, в тех случаях, когда она всё же остаётся длительное время в глагольной системе в оппозиции с претеритом (а часто, как мы видели, и с результативом) проявляет тенденцию к системной унификации, к одно-однозначному соответствию между семантикой и формой; подобная «кристаллизация» показателя (не обязательно по признаку соотношения между планом выражения и планом содержания, но и по целому ряду других параметров) названа в [Dahl 2004] «созреванием», maturation. Схожее объяснение можно предложить и для прогрессива. Это диахронически молодая форма, моложе, чем перфект; с прогрессива данный путь грамматикализации начинается. Поэтому для него, как и для результатива, очень характерна грамматическая синонимия. Вместе с тем он также рано и часто развивает употребления следующего этапа грамматикализации, например, имперфективные и хабитуальные, так что отграничить его от имперфективных форм с другим значением не всегда возможно; поэтому сосуществование в системе нескольких синонимичных форм, переходящих на следующую стадию, и одной, остановившейся и законсервировавшейся на предыдущей как специфический показатель именно и только прогрессива, не удивительно.

Может возникнуть вопрос: не зависят ли наблюдаемая «неустойчивость» грамматических показателей, с одной стороны, и диагностируемая нами грамматическая (квази)синонимия, с другой стороны, от произвольно предписанных типологических «ярлыков» — иными словами, не возникает ли здесь логического круга? Действительно, границы между приобретением полисемичной формой новых значений и переходом её на новый этап грамматикализации, проведены так, что перфект, употребляющийся в нарративных контекстах (но сохраняющий перфектные) — это «уже не перфект», а в экспериенциальных — «ещё перфект», и «синонимии перфекта» принадлежит только вторая форма, а не первая; между тем, на первый взгляд, ничто не мешает провести здесь границы иначе. Если бы, допустим, перфект, употребительный в контекстах точного времени, не считался уже перфектом, а иной формой, то и полисемия, и синонимия распределились бы тут по-другому; так же было бы, если отделить результатив от статива (ср. 2.1.1), или «таксисный» плюсквамперфект «европейского типа» (может быть, даже только

405

«английского») — от не столь жёстко связанного с временной последовательностью событий плюсквамперфекта в других языках и т. п.

Но именно здесь — в том, что касается приписывания показателям с определённым множеством значений межъязыковых грамматических типов, таких, как «результатив», «перфект», «претерит» и т. п. — в дело вступает уже типология не глагольных значений, а глагольных систем, того, какие значения (которые, в принципе, можно делить сколь угодно дробно; значения суть классы, выделяемые из континуума грамматически правильных употреблений, об этом см., например, во введении к [Dahl 1985]) в языках мира преимущественно выражаются одним показателем и в какие системы входят. Собственно, именно через такой подход определяются границы между грамматическими показателями и в указанной работе Даля, и в других выполненных в рамках этого подхода исследованиях. С этой точки зрения различие между «перфектом» и «результативом» или «прогрессивом» и «хабитуалисом» действительно системно существенно, а между прогрессивами, демонстрирующими различные акциональные ограничения (см. Главу четвёртую) или перфектом «расширенного настоящего» и «свежих новостей» (см. 2.2.1) — нет.

Характер семантических отношений между синонимами — недавно грамматикализировавшимися показателями (результатив и прогрессив), что естественно и ожидаемо, достаточно тесно связан с лексической семантикой. Сюда особенно интенсивно проникают различия между несколькими формами, отражающие акциональную специфику, определённый семантический (не аспектуальный) тип предиката, семантико-синтаксические особенности (последнее относится к результативу); на последующих этапах грамматикализации такие различия нередко сохраняются, но отступают на второй план по сравнению с собственно видо-временными различиями.

Постоянный ресурс для семантических различий между квазисинонимичными формами — а в дальнейшем и для их дифференциации и ликвидации квазисинонимии — это типологически устойчивая полисемия глагольных показателей. Показатели, для которых характерна полисемия (перфект, плюсквамперфект, в меньшей степени прогрессив), вступая в синонимические отношения, нередко (хотя и не всегда) специализируются на

406

одном из этих значении: ярким примером может служить намечающееся семантическое «растроение» перфекта, следующее за формальным (исландский и македонский, 2.3.5), формы с разнообразной семантикой («неактуального прошедшего», антирезультативной, модальной, эвиденциальной), восходящие к одному из плюсквамперфектов (Глава третья).

Системное противопоставление часто «высвечивает» составляющие семантики синонимичных показателей, связанные с их диахроническими (в том числе лексическими) источниками. Так, синонимичные прогрессивы, образованные при помощи различных глаголов движения и положения, сочетаются в некоторых системах преимущественно с глаголами, означающими деятельность, совместимую с таким типом позиции или движения (4.4.1). Пример на влияние нелексического источника: плюсквамперфект с аористом вспомогательного глагола в романских языках обнаруживает связь с семантикой аориста в этих же языках (3.5.1).

С другой стороны, период полной синонимии показателей может стать
причиной для «забвения» ими внутренней формы и дифференциации по иным
параметрам, чем можно было бы предсказать, исходя из их истории. Особый
интерес представляет случай, когда формы, пройдя период синонимии,
меняются функциями. Такая ситуация встречается, по всей вероятности,
гораздо реже, чем сохранение «памяти» формы, но отмечена, например, дважды
в румынском языке: плюсквамперфект, восходящий к одной из синонимичных
позднелатинских форм, в литературном языке меняет принадлежность к
наклонению (3.6.3), а в диалектах претерит, восходящий к аналитическому
перфекту, становится давнопрошедшим — в противоположность старому
перфекту (2.4.2). Аналогичная ситуация с последней парой форм отмечена в
карачаево-балкарском (там же). Картина, близкая к аспектуальной «рокировке»
двух плюсквамперфектов, различавшихся по признаку

«'результативность'/'нерезультативность'», представлена в некоторых романских языках (3.5.1).

Исследование синонимии видо-временных показателей, относящихся к базовым формам глагольной парадигмы, является важным дополнением к типологии глагольных категорий. Скорее всего, привлечение большего

407

ЛИТЕРАТУРА

Алиев, У. Б., 1982. Наклонение и время глагола карачаево-балкарского языка //

Вопросы категории времени и наклонения глагола в тюркских языках. Баку:

ЭЛМ, 96—116. Алпатов, В. М., 1991. К вопросу о типологии оформления морфемных стыков //

Морфема и проблемы типологии. М., «Наука», Ин-т востоковедения АН СССР,

136—176. Апресян, Ю. Д. 1974/1995. Лексическая семантика: синонимические средства языка.

М.:ЯРК(2-еизд.) Апресян, Ю. Д. 1995. Трактовка избыточных аспектуальных парадигм в толковом

словаре // Избранные труды, т. II: Интегральное описание языка и системная

лексикография, М.: ЯРК, 102—113. Арутюнова, Н. Д., Кубрякова, Е. С. 1961. Проблемы морфологии в трудах

американских дескриптивистов // Гухман М. М. (ред.). Вопросы теории языка в

современной зарубежной лингвистике. М.: АН СССР, 191—238. Бенвенист, Э. 1952. Пассивное оформление перфекта переходного глагола // Э.

Бенвенист, Общая лингвистика! пер. с франц., М.: Прогресс, 1974, 192—202. Бенвенист, Э. 1959. Отношения времени во французском глаголе // Э. Бенвенист,

Общая лингвистика! пер. с франц., М.: Прогресс, 1974, 270—284. Бенвенист, Э. 1960. Глаголы «быть» и «иметь» и их функции в языке // Э. Бенвенист,

Общая лингвистика! пер. с франц., М.: Прогресс, 1974, 203—224. Берков, В. П. Результатив, пассив и перфект в норвежском языке // Недялков (ред.),

197—204. Бодуэн де Куртенэ, И. А. 1871. Некоторые общие замечения о языковедении и языке. //

Бодуэн де Куртенэ, И. А. Избранные труды по общему языкознанию, М.: АН

СССР, 1963, 47—77. Бодуэн де Куртенэ, И. А. 1886. Из патологии и эмбриологии языка. // Бодуэн де

Куртенэ, И. А. Избранные труды по общему языкознанию, М.: АН СССР, 1963,

142—145.

Бубрих, Д. В. 1949. Грамматика современного коми языка. Л. Вайан, А. 1952. Руководство по старославянскому языку I Пер. с франц. В. В. Бородич.

М.

409

Вайс, Д. 2003. Русские двойные глаголы и их соответствия в финно-угорских языках //

Русский язык в научном освещении, № 2 (6), 37—59. Вайсе, Д. 2004. Евразийский облик посессора в современном русском языке // А.П.

Володин (ред.) Типологические обоснования в грамматике: К 70-летию проф.

В. С. Храковского. М.: Знак, 99—118.

Бахтин, Н. Б. 1983. Результатив в эскимосском языке. // Недялков (ред.), 96—101. Бахтин, Н. Б. 2004. Языковой сдвиг и изменение языка: догонит ли Ахиллес черепаху?

// А.П. Володин (ред.) Типологические обоснования в грамматике: К 70-летию

проф. В. С. Храковского. М.: Знак, 119—130.

Вольф, Е. М. 1988. История португальского языка. М.: Высшая школа. Вострикова, Н. В. 2005. Типология средств выражения экспериенциального значения.

Дипломная работа: МГУ. Генюшене, Э. Ш., Недялков, В. П. 1983. Результатив, пассив и перфект в литовском

языке // Недялков (ред.), 160—166. Гловинская, М. Я. 1982. Семантические типы видовых противопоставлений русского

глагола. М.: Наука. Горбачевич, К. С. 1978 Вариантность слова и языковая норма (на материале

современного русского языка). Л.: Наука.

Городецкий, Б. Ю. 1969. К проблеме семантической типологии. М. Горшкова, К. В., Хабургаев, Г. А. 1997/1981. Историческая грамматика русского

языка. М.: МГУ. Грамматика... 2000 — Грамматика общая и рациональная Пор-Рояля, написанная

А. Арно и К. Лансло. Перевод Н. Ю. Бокадоровой. М.: Прогресс, 2000. Грицкат, И., 1954. О перфекту без помоНног глагола у ерпскохрватском ]езику и

сродним синтаксичким nojaeaMa. Београд: САНУ (Посебна издааа, кн.. XXIII). Громова, Н. В., 2005. Переструктуризация аспектно-темпоральной структуры суахили

// Безопасность Африки: внутренние и внешние аспекты. X конференция

африканистов. Тезисы. М.: Институт Африки РАН: 154. Гурычева, М. С, Катагощина, Н. А. 1964. Сравнительно-сопоставительная

грамматика романских языков. Галло-романская подгруппа. М.: Наука. Гухман, М. М. 1964. Развитие залоговых противопоставлений в германских языках.

Опыт историко-типологического исследования родственных языков. М.:

Наука.

410

Джураева, Д. М. 1968. Времена глагола в узбекском языке // Вопросы категории

времени и наклонения глагола в тюркских языках. Баку: ЭЛМ. Дмитриев, Н. К. 1948. Грамматика башкирского языка. М.-Л.: АН СССР Дмитриев, Н. К. 1960. Турецкий язык. М.: Издательство восточной литературы. Дугарова Г., Яхонтова Н. С. 1983. Результатив в монгольском языке. // Недялков (ред.),

90—96. Дуличенко А. Д. Кашубский язык // Языки мира. Славянские языки, М.: Academia,

383^04. Егоров, В. Г. 1957. Глагол // Материалы по грамматике современного чувашского

языка. Часть I: Морфология. Чебоксары: Чувашиздат. Жирмунский, В. М. 1963/1976. Об аналитических конструкциях (1963) // Жирмунский

В. М. Общее и германское языкознание. Л.: Наука, 1976. Зализняк, А. А. 1967. Русское именное словоизменение. М.: Наука. Зализняк, А. А. 1995. Древненовгородский диалект. М.: Языки русской культуры. (2-е

изд. 2004).

Захарьин, Б. А. 1981. Строй и типология языка кашмири. М.: МГУ. Иванова И. П. 1961 К вопросу о грамматическиой синонимии (на материале видо-

временных форм английского глагола) // Исследования по английской

филологии, Сб. П. Л.: ЛГУ, 27-36. Идиатов, Д. И. 2003. Семантика видо-временных показателей в языке бамана //

В. А. Виноградов, И. Н. Топорова (ред.). Основы африканского языкознания.

Глагол. М.: Восточная литература, 259—324. Иоаннесян, Ю. А. 1999. Гератский диалект языка дари современного Афганистана.

М.: Восточная литература. Истрина, Е. С. 1923. Синтаксические являения Синодального списка Новгородской

летописи // Известия Отделения русского языка и словесности 24. 2: 1—72, 26:

207—239. Калинина, Е. Ю. 2001. Нефинитные сказуемые в независимом предложении. М.:

ИМЛИ РАН. Калинина, Е. Ю. 2004. Выражение предикативных категорий и место связки в

структуре именного предложения // Храковский В. С, Мальчуков А. Л.,

Дмитренко С. Ю. (ред.). 40 лет Санкт-Петербургской типологической школе.

М.: Знак, 129—144.

411

Карцевский, С. И. 1929. Об ассиметричном дуализме языкового знака //

С. И. Карцевский. Из лингвистического наследия, II. М.: Языки славянской

культуры, 2004, 239—245. Касевич, В. Б. 1986. Морфонология. Л.: ЛГУ. Катагощина, Н. А., Вольф Е. М. Сравнительно-историческая грамматика романских

языков. Иберо-романская подгруппа. М.: Наука.

Кибрик, А. Е. 1977. Опыт структурного описания арчинского языка. М.: МГУ. Кибрик, А. Е. 1983. Результатив в арчинском языке // Недялков (ред.), 109-118. Кибрик, А. Е. 1992. Очерки по общим и прикладным вопросам языкознания. М.: МГУ Кибрик, А. Е. 2003. Константы и переменные языка. СПб.: Алетейя. Князев, Ю. П. 2004. Форма и значение конструкций с частицей было в русском языке //

Сокровенные смыслы: слово, текст, культура. Сборник статей в честь Н. Д.

Арутюновой. М.: Языки славянской культуры, 296—304. Кобозева, И. М. 2000. Лингвистическая семантика. М.: Эдиториал УРСС. Коваль, А. И., Нялибули, Б. А. 1997. Глагол фула в типологическом освещении. М.:

Русские словари. Козинцева, Н. А. 1983. Результатив, пассив и перфект в армянском языке // Недялков

(ред.), 204—216. Козинцева, Н. А. 1998. Плюсквамперфект в армянском языке // Типология вида:

проблемы, поиски, решения. М.: Языки русской культуры, 207-219. Кононов, А. Н. 1956. Грамматика турецкого литературного языка. М.-Л.: АН СССР. Кречмер, А. Г., Невекловский, Г. Сербохорватский язык (сербский, хорватский,

боснийский языки) // Языки мира. Славянские языки, М.: Academia, 139—198. Кронгауз, М. А. 1998. Приставки и глаголы в русском языке: семантическая

грамматика. М.: Языки русской культуры. Кубрякова, Е. С. 1991. Понятие морфемы в современных лингвистических

исследованиях за рубежом // Морфема и проблемы типологии. М.: Наука, Ин-т

востоковедения АН.

Кузнецов, П. С. 1959. Очерки исторической морфологии русского языка. М.: АН СССР. Кузнецова, Ю. Л. 2005. Дистрибутивная конструкция с предлогом по в русском языке //

Н. Д. Арутюнова (ред.). Логический анализ языка: квантификативный аспект

языка. М.: Индрик, 616—637.

412

Ландер, Ю. А. 2002. Перфект и обстоятельства конкретного времени. //

А. Ю. Урманчиева, В. А. Плунгян (ред.), Языки мира. Типология. Уралистика.

Памяти Т. Ждановой. Статьи и воспоминания, М.: Индрик, 300-312. Липеровский, В. П. 1964. Категория наклонения в современном литературном хинди.

М.: Наука. Липеровский, В. П. 1976. Выражение значения результативного состояния в хинди. //

Индийская и иранская филология. Вопросы грамматики. М.: Наука, 100—114. Липеровский, В. П. 1997. Очерк грамматики современного авадхи. М.: Восточная

литература. Локштанова Л. М. 1996. Парадигматические потенции и вариативность элементов

глагольных систем (на материале датского языка) // Семенюк (ред.), 45—56. Лухт Л. И., Нарумов Б. П. 2001. Румынский язык // Языки мира: Романские языки. М.:

Academia, 574—636. Майсак Т. А., Мерданова С. Р. 2003. Будущее время в агульском языке в

типологической перспективе // Вопросы языкознания, №6. Майсак, Т. А., Татевосов, С. Г. 2001. Время // А. Е. Кибрик (ред.-сост.). Багвалинский

язык: грамматика, тексты, словари. М: ИМЛИ РАН, Наследие, 273—292. Майсак, Т. А., Татевосов, С. Г. 2001а. Ядерные формы глагольной парадигмы //

А. Е. Кибрик (ред.-сост.). Багвалинский язык. Грамматика. Тексты. Словари.

М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 345—366. Майсак, Т. А. 2005. Типология грамматикализации конструкций с глаголами движения

и глаголами позиции. М.: Языки славянской культуры. Мартине, А. Структурные вариации в языке (1962) // Новое в лингвистике, вып. IV, М.:

Прогресс, 450—464. Маслов, Ю. С. 1956. Очерк болгарской грамматики. М.: Издательство литературы на

иностранных языках. Маслов, Ю. С. 1961. Роль так называемой перфективации и имперфективации в

процессе возникновения славянского глагольного вида // Исследования по

славянскому языкознания. М.:АН СССР, 165—195; переиздано в составе:

Маслов Ю. С. Избранные труды. М.: Языки славянской культуры, 2004, 445—

476. Маслов, Ю. С. 1978. К основаниям сопоставительной аспектологии // Проблемы

современного теоретического и синхронно-описательного языкознания. Вып. 1.

Вопросы сопоставительной аспектологии. Л: ЛГУ, 53—80; переиздано в

413

составе: Маслов Ю. С. Избранные труды. М.: Языки славянской культуры,

2004, 305—364.

Маслов, Ю. С. 1983. Результатив, перфект и глагольный вид // Недялков (ред.), 41—54. Маслов, Ю. С. 1984. Очерки по аспектологии. Л.: ЛГУ; переиздано в составе: Маслов

Ю. С. Избранные труды. М.: Языки славянской культуры, 2004, 21—302. Маслов, Ю. С. 1990. Перфект // Ярцева В. Н. (ред.) Лингвистический

энциклопедический словарь, М.: Советская энциклопедия, с. 372. Мачавариани, М. В. 1983. Статив, результатив, пассив и перфект в грузинском языке //

Недялков (ред.), 133—142. Мащенко, М. А. 2004. Сверхсложные формы в письменном и устном модусах

немецкого языка. Дипломная работа: МГУ. Мельчук, И. А. 1968. Строение языковых знаков и возможные формально-смысловые

отношения между ними // Известия АН, серия литературы и языка, № 5, с.

426^38. Мельчук, И. А. 1997, 1998, 2001. Курс общей морфологии. М.: ЯРК, Wien: WSA [Т. I:

1997, Т. II: 1998, T. IV: 2001] Мельчук, И. А. 1998. Морфа и морфема // Н. А. Козинцева, А. К. Оглоблин (ред.)

Типология. Грамматика. Семантика. К 65-летию В. С. Храковского. СПб.,

«Наука», 7—26. Мерданова, СР., Майсак, Т. А. (рукопись). Агульский язык (серия «Языки народов

России»). Миллер, Дж. Э. 1998. Типология и варианты языка: английский перфект // Черткова

М. Ю. (ред.), Типология вида: проблемы, поиски, решения. М.: Языки русской

культуры, 304—315. Миронов, С. А., Зеленецкий, А. Л., Парамонова, Н. Г., Плоткин, В. Я. 2000.

Историческая грамматика нидерландского языка. Книга 1: Фонология,

морфология. М.: Эдиториал УРСС. Молошная, Т. Н. 1996. Плюсквамперфект в системе грамматических форм глагола в

современных славянских языках // Русистика. Славистика. Индоевропеистика.

Сборник к 60-летию А. А. Зализняка, М.: Индрик, 564-573.

Нарумов, Б. П. 2001. Сардинский язык // Челышева, Наумов, Романова (ред.), 160-186 Насилов, Д. М. 1983. Статив и перфект пассива в узбекском языке // Недялков (ред.),

118—124.

414

Насилов, Д. М. 1999. Значение эвиденциальности в узбекском языке // М. Е. Алексеев и

др. (ред.) Res linguistics сборник статей к 60-летию проф. В. П. Нерознака. М.:

Academia, 358—369. Недялков, В. П. (ред.) 1983. Типология результативных конструкций (результатив,

статив, пассив, перфект). Л.: Наука. Недялков, В. П., 1981. Типология деривации результативов // Проблемы

дериватологии, вып. II, Пермь, 161—164. Недялков, В. П. 1983. Результатив, пассив и перфект в немецком языке // Недялков

(ред.), 184—197. Недялков, В. П., Инэнликей, П. И., Рахтилин В. Г. Результатив и перфект в чукотском

языке // Недялков (ред.), 101—109. Недялков В. П., Яхонтов С. Е. Типология результативных конструкций // Недялков

(ред.), 5^1. Недялков, И. В., Недялков, В. П. 1983. Статив, результатив, пассив и перфект в

эвенкийском языке. // Недялков (ред.), 124—133. Недялков, И. В., Недялков, В. П. 1987. Карачаево-балкарская глагольная форма на -б/-

п тур-а- со значением настоящего и прошедшего времени (в сравнении с

формами на -б тур-а/тур-иб- в узбекском языке // Функционально-семантические аспекты грамматики. М.: Наука, 13—21.

Падучева, Е. В. 1996. Семантические исследования. М.: Языки русской культуры. Панова, Ю. Н. 2001. Формы с глаголом dastan: персидский прогрессив и его

особенности // Исследования по теории грамматики. Вып. 1: Грамматические

категории. М.: Русские словари, 28—49. Перельмутер, И. А. 1983. Статив, результатив, пассив и перфект в древнегреческом

языке (язык Гомера) // Недялков (ред.), 142-148. Петрухин, П. В. 2004. Перфект и плюсквамперфект в Новгородской первой летописи

по Синодальному списку // Russian Linguistics 28: 73—107. Петрухин, П. В. 2004а. Экспансия перфекта в древнерусском летописании как

типологическая проблема // Ю. А. Ландер, В. А. Плунгян, А. Ю. Урманчиева

(ред.). Исследования по теории грамматики. Вып. 3: Ирреалис и ирреальность.

М.: Гнозис, 313—329. Петрухин, П. В., Сичинава Д. В. 2005. «Русский плюсквамперфект» в типологической

перспективе // Сборник в честь В. М. Живова (в печати).

415

Петрухина, Е. В. 2000. Аспектуальные категории глагола в русском языке в

сопоставлении с чешским, словацким, польским и болгарским языками. М.:

МГУ. Пешковский, А. М., 1930. Принципы и приёмы стилистического анализа и оценки

художественной прозы // А. М. Пешковский. Вопросы методики родного языка,

лингвистики и стилистики. М.-Л.: ГИЗ, 133—161. Плунгян, В. А. 1998. Перфектив, комплетив, пунктив: терминология и типология //

Типология вида: проблемы, поиски, решения. М.: Языки русской культуры,

207—219. Плунгян, В. А. 2000. Общая морфология: введение в проблематику. М.: Эдиториал

УРСС. Плунгян, В. А. 2001. Антирезу л ьтатив: до и после результата // Исследования по

теории грамматики. Вып. 1: Грамматические категории. М.: Русские словари,

50-88. Плунгян, В. А. 2004. К дискурсивному описанию аспектуальных показателей // А.П.

Володин (ред.) Типологические обоснования в грамматике: К 70-летию проф.

В. С. Храковского. М.: Знак, 390—411. Плунгян, В. А. 2004а. О контрафактических употреблениях плюсквамперфекта //

Исследования по теории грамматики, 3: Ирреалис и ирреальность. М.: Гнозис,

273—291. Пожарицкая, С.К. 1991. О семантике некоторых форм прошедшего времени глагола в

севернорусском наречии // Revue des études slaves LXIII/4, 787—799. Пожарицкая, С. К. 1996. Отражение эволюции древнерусского плюсквамперфекта в

говорах северноруского наречия Архангельской области // Общеславянский

лингвистический атлас. Материалы и исследования. 1991-1993. М., 268—279. Потебня, А. А. 1874/1958. Из записок по русской грамматике. Т. I—II. М.: АН СССР. Рахилина, Е. В. 1998. Семантика русских «позиционных» предикатов: «стоять»,

«лежать», «сидеть» и «висеть» // Вопросы языкознания, № 6. Дополненная

версия: Рахилина, Е. В. Когнитивный анализ предметных имён: семантика и

сочетаемость. М.: Русские словари, 2000: 284—310.

Розенталь, Д. Э. 1968. Практическая стилистика русского языка. М.: Высшая школа. Рудин, С. Г. 1975. Специализированные глагольные сочетания тамильского языка //

Вопросы языкознания, №4.

416

Рыко, А. И. 2002. Причастия на ши- в одном западнорусском говоре торопецко-

холмского региона // Русский язык в научном освещении, № 2(4), 2002, 171—

193. Семенюк, Н. Н. (ред.). 1996. Вариативность в германских языках (функциональные

аспекты). М.: Ин-т языкознания РАН. Серебренников, Б. А. 1960. Категория времени и вида в финно-угорских языках

пермской и волжской группы. М.: АН СССР. Сикацкая, Н. Ю., 1984. О некоторых прагматических аспектах использования простого

и сложного перфекта в авторском тексте (на материале румынского языка) //

Семантико-синтаксическая организация предложения и текста в современном

французском языке. Горький: Гос. пед. ин-т иностранных языков, 84—89 Сикацкая Н. Ю. 1984а. Давнопрошедшее время в структуре румынского

художественного текста // Функционально-семантические параметры слова и

предложения. Барнаул: АлтГУ, 184—191. Сикацкая Н. Ю. 1985. Прошедшие времена глагола в структуре румынского

художественного текста (сложный перфект, простой перфект,

давнопрошедшее). Автореферат диссертации на соискание учёной степени

кандидата филологических наук. Л.: ЛГУ. Сичинава, Д. В. 2001. Плюсквамперфект и ретроспективный сдвиг в языке сантали //

Исследования по теории грамматики. Вып. 1: Грамматические категории. М.:

Русские словари, 89-114. Сичинава, Д. В. 2002. Типология глагольных систем с несколькими формами

плюсквамперфекта. Дипломная работа: МГУ. Сичинава, Д. В. 2003. К типологии глагольных систем с несколькими формами

плюсквамперфекта: casus latinus // Вопросы языкознания, № 5: 40-52. Сичинава, Д. В. 2004. К проблеме происхождения славянского условного наклонения //

Исследования по теории грамматики, 3: Ирреалис и ирреальность. М.: Гнозис,

292—312. Скаличка, В. 1935. Асимметричный дуализм языковых единиц / Пер. с чеш. //

Пражский лингвистический кружок, М.: Прогресс, 1967, 119—127. Скаличка, В. 1935а. О грамматике венгерского языка / Пер. с нем. // Пражский

лингвистический кружок, М.: Прогресс, 1967. Скрелина, Л. М. 1987. Грамматическая синонимия: учебное пособие к спецкурсу. Л.:

Гос. пед. институт им. А. И. Герцена.

417

СКЯ 1962. Современный казахский язык: фонетика и морфология. Алма-Ата. Сорокина, Т. С. 2003. Функциональные основы теории грамматической синонимии

//Вопросы языкознания, 2003, 3:.92—112.

Стеблин-Каменский, М. И. 1953. История скандинавских языков. М.—Л.: АН СССР. Степанов, Г. В. 1963. Испанский язык в странах Латинской Америки. М.: Изд-во

литературы на иностранных языках. Сумбатова, Н. Р., 2002. Глагольная система и структура предложения (о некоторых

типологических особенностях дагестанского глагола) // Языки мира. Типология.

Уралистика. Памяти Т. Ждановой. Статьи и воспоминания. М.: Индрик, 355—

380. Сухачёв Н. Л., Горенко Г. М. 2001. Ретороманский язык // Языки мира: Романские

языки. М.: Academia, 574—636. Татевосов, С. Г. 2001. Эвиденциальность: косвенная засвидетельствованность //

А. Е. Кибрик (ред.-сост.). Багвалинский язык. Грамматика. Тексты. Словари.

М.: ИМЛИ РАН, Наследие, 293—306. Татевосов, С. Г. 2002. Семантика составляющих именной группы: кванторные слова.

М.: ИМЛИ РАН. Татевосов, С. Г. 2004. Есть — бывает — будет: на пути грамматикализации. // Ю. А.

Ландер, В. А. Плунгян, А. Ю. Урманчиева (ред.). Исследования по теории

грамматики. Вып. 3: Ирреалис и ирреальность. М.: Гнозис, 226—255. Татевосов, С. Г., Майсак, Т. А. 1999. Формы реального наклонения // А. Е. Кибрик

(ред.-сост.). Элементы цахурского языка в типологическом освещении. М.:

Наследие, 206—247.

Тестелец, Я. Г. 2001. Введение в общий синтаксис. М.: РГГУ. Тестелец, Я. Г., Халилов М. Ш. 2002. Выражение эвиденциальности в бежтинском

языке. Доклад на XI коллоквиуме Европейского общества кавказоведов. Тимберлейк, А. 1997. Аугмент имперфекта в Лаврентьевской летописи // Вопросы

языкознания, № 5: 66—86. Ткаченко, О. Б. 1979. Сопоставительно-историческая фразеология славянских и

финно-угорских языков. К. Трубинский, В. И. 1983. Результатив, пассив и перфект в некоторых русских говорах //

Недялков (ред.), 216—226. Улуханов, И. С. 1977. Словообразовательная семантика в русском языке и принципы

её описания. М.: Наука

418

Усикова, Р. П. 2005. Македонский язык. // Языки мира. Славянские языки, М.:

Academia, 102—139. Успенский, Б. А. 1987 История русского литературного языка (XI—XVII ст.).

München: Sagner. Фридман, В. 1983. Значение на отдавна минало време за историята на българския език

// Исторически развой на българския език. Доклади. Т.1. София: Българска

академия на науките, 111-126. Фридман, В. 1996. О дифференциации темпоральное™ и аспектуальности в

болгарском и македонском языках // Вопросы языкознания, 1: 116-124. Хабургаев Г.А. 1991. Древнерусский и древнепольский глагол в сравнении со

старославянским (К реконструкции праславянской системы претеритов) //

Г. А. Хабургаев, А. Бартошевич (ред.). Исследования по глаголу в славянских

языках. История славянского глагола. М.: Изд-во МГУ, 42-54. Хадарцев, О. А. 2001. Эвиденциальные значения перфекта в персидском языке //

Исследования по теории грамматики. Вып. 1: Грамматические категории. М.:

Русские словари, 115-135.

Холодович А. А. 1979. Проблемы грамматической теории. Л.: Наука. Храковский, В. С. 1983. Результатив и пассив в арабском языке // Недялков (ред.),

166—172. Челышева, И. И. 2001. Диалекты Италии // Языки мира: Романские языки. М.:

Academia, 90—146. Чернин, В. Ю., Хакина, Е. И. 2000. Идиш язык // Языки мира: Германские языки.

Кельтские языки. М.: Academia, 150-170. Чернов, В. И. 1961. Плюсквамперфект в истории русского языка сравнительно с

чешским и старославянским языками. Автореферат диссертации на соискание

учёной степени кандидата филологических наук. Л.: ЛГПИ им. Герцена. Шапиро, А. Б. 1955. Некоторые вопросы теории синонимов II Доклады и сообщения ИЯ

АН СССР, № 8. Шарова, Е. Н. 1976. К вопросу об использовании глагольного префикса -Ы- в

классическом персидском/таджикском языке. // Индийская и иранская

филология. Вопросы грамматики. М.: Наука, 275—281. Шендельс, Е. И. 1959. Понятие грамматической синонимии II Доклады высшей школы.

Филологические науки. № 1.

419

Шендельс, Е. И. 1970. Многозначность и синонимия в грамматике (на материале

глагольных форм современного немецкого языка). М.:Высшая школа. Шлуинский, А. Б. 2003. Аспектуальный класс и аспектуальные значения:

независимость и взаимодействие // Грамматические категории: иерархии,

связи, взаимодействие. Материалы международной научной конференции.

СПб. Шошитайшвили, И. А. 1998. Функции и статус плюсквамперфекта в глагольной

системе. Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических

наук. РГГУ. Шошитайшвили, И. А. 19986. Русское «было»: пути грамматикализации // Русистика

сегодня, 3/4, 59-78 Эдельман Д. И. 2002. Иранские и славянские языки: Исторические отношения.

М.: Восточная литература.

Юлдашев, А. А. 1965. Аналитические формы глагола в тюркских языках. М.: Наука. Юлдашев, А. А. (ред.) 1981. Грамматика современного башкирского языка. М.: Наука. Юшманов, Н. В., 1928/1985. Грамматика литературного арабского языка. М., 1985

(1-е изд., Л., 1928). Якобсон, Р. О. 1932. О структуре русского глагола. / Пер. с нем. // Якобсон Р. О.

Избранные работы. М.: Прогресс, 1985, 210—221. Якобсон, Р. О. 1936. К общему учению о падеже / Пер. с нем. // Якобсон Р. О.

Избранные работы. М.: Прогресс, 1985, 133—175. Ярцева, В. Н. 1957. О грамматических синонимах // Романо-германская филология,

вып. 1,11.: ЛГУ.

Ярцева В. Н. (ред.) 1979. Семантическое и формальное варьирование. М.: Наука. Ярцева В. Н. 1979. Проблема вариативности на морфологическом уровне языка //

Ярцева (ред.), 7—26. Abeillé, A., Godard, D. 2002. The syntactic structure of French auxiliaries// Language, 78, 3,

404^52. Abraham, W. 1992. Event structure accounting for the emerging periphrastic tenses and the

passive voice in German// Davis, Garry W. and Gregory K. Iverson (eds.),

Explanation in Historical Linguistics, Amsterdam: Benjamins, 1—16. Abraham, W. 1999. Preterite decay as a European areal phenomenon // Folia linguistica

XIII/1, 1—18.

420

Abraham, W. 2004. The European Emergence of the Periphrestic Perfect: An Autonomous,

Parsing-Driven Development // Теоретические проблемы языкознания: Сборник

статей к 140-летию кафедры общего языкознания Филологического

факультета Санкт-Петербургского государственного университета. СПб.:

Филологический факультет, 224—247. Aksu-Koç, A. 1988. The acquisition of aspect and modality: The case of past reference in

Turkish. Cambridge : CUP. Allan, R., Holmes, P., T. Lundskær-Nielsen, 1995. Danish: A Comprehensive Grammar.

Routledge. London and New York. Ameka, F. K. 1991. Ewe: Its grammatical constructions and illocutionary devices. PhD

Thesis. Australian National University. Ammann, A. in press. Abbau und Anschwemmung: Doppelte Perfektformen und

Grammatikalisierung im deutschen Tempussystem. // Mortelmans, T., Leuschner T.

(eds.) Grammatikalisierung im Deutschen. Berlin—N.Y.: Mouton de Gruyter. Anderson, L. 1982. The 'perfect' as a universal and as a language-specific category //

P. Hopper (ed.). Tense-aspect: Between semantics and pragmatics. Amsterdam:

Benjamins, 227-264. Anderson, L. 1986. Evidentials, paths of change, and mental maps: Typologically regular

asymmetries // W. Chafe, J. Nichols (eds.), Evidentiality: the linguistic encoding of

epistemology, Norwood, N.J. : Ablex, 273-312. Anderson, S. 1979. Verb structure. In: L. Hyman (ed.). Aghem grammatical structure. Los

Angeles: USC, 73-136 (SCOPiL 7). Aranovich, R. 2003. The semanics of auxiliary selection in Old Spanish / Studies in language

27:1 , 1—37. Arnavielle, T. 1978. Remarques sur l'emploi du plus-que-parfait de l'indicatif en français

moderne // Mélanges de philologie romane offerts à Charles Camproux, Montpelier :

Centre d'études occitanes, vol. 2, 615-621.

Aronoff, M. 1976. Word formation in generative grammar. Cambridge, Mass.: MIT Press. Ashton, E.O. 1944. Swahili grammar. London: Longmans, van der Auwera, J., Plungian, V. 1998. Modality's semantic map // Linguistic typology 2(1):

79-124. Bailleul, Ch., 2000. Cours Pratique de Bambara. Bamako : Donniya.

421

Barboza, J. S. 1862. Grammatica philosophica da lingua portugueza ou principios da

grammatica geral applicados à nossa linguagem. 3 ed. Lisboa: Academia das

Sciencias. Barentsen, A. A. 1986. The use of the particle БЫЛО in modern Russian // Dutch Studies in

Russian Linguistics, Amsterdam, vol. 8, 1-68. Barker, M. A., Mengal, A. K. 1969. A course in Baluchi. Vol. 1. Montreal: McGill

University. Bastürk, M., Danon-Boileau, L., Morel, M.-A. 1996. Valeur de -mi§ en turc contemporain,

analyse sur corpus // Guentchéva (ed.), 47-70. Becker, O. 1928. Die Entwicklung des lateinischen Plusquamperfekt-Indikativs im

Spanischen. Leipzig: Universität Leipzig. Behagel, O. 1924. Deutsche Syntax: eine geschichtliche Darstellung. B. II: Die Wortklassen

und Wortformen. Heidelberg: Winter. Benincà, P. 1989. Friaulisch; Interne Sprachgeschichte I. Grammatik // Holtus G. et al. (eds.),

Lexicon der Romanischen Linguistik. Tübingen: Niemeyer, B. III, 563-585. Bentley, D.; Eythorsson, Th. 1999 Alternation according to Person in Italo-Romance //

Historical Linguistics 1999: Selected papers from the 14th International Conference

on Historical Linguistics, Vancouver, 9-13 August 1999. Amsterdam: Benjamins, 63-

74. Bentley, D.; Eythorsson, Th. 2004 Auxiliary Selection and the Semantics of Unaccusativity /

Lingua, 114, 4, Apr, 447-471 Bergeton, U. 2004. The Independence of Binding and Intensification // PhD Thesis,

University of South California, 2004 (www-scf.usc.edu/~bergeton/dissertation.htm). Bertinetto, P. M. 1986. Tempo, aspetto e azione nel verbo italiano. Firenze : Accademia della

Crusca. Bertinetto, P. M. 1987. Why the passé antérieur should be called passé immédiatement

antérieur //Linguistics 25: 341-360. Bertinetto, P. M. 1994. Statives, progressives and habituals : Analogies and divergences.

Linguistics 32 : 391—423. Bertinetto, P. M. 1994a. Temporal reference, aspect and actionality: their neutralization and

interactions, mostly exemplified in Italian // C. Bachs, H. Basbøll, C.-E. Lindberg

(eds.) Tense, Aspect and Action: Empirical and Theoretical Contributions to

Language Typology. B.

422

Bertinetto, P. M. 2000. The progressive in Romance, as compared with English // Dahl (ed.),

559—604.

Bertinetto, P. M., Ebert, K., de Groot, С The progressive in Europe // Dahl (ed.), 516—558. Blansitt, E. L. 1975. Progressive aspect // Working Papers on Language Universals 18: 1—

34. Bleton, P. 1982. La surcomposition dans le verbe français // Canadian Journal of Linguistics,

1982,27.1,31—70. Blevins, J. P. 2000. Markedness and agreement // Transactions of the Philological Society

98, 2: 233—262.

Boeder, W. 2000. Evidentiality in Georgian // Johanson, Utas (eds.), 275—328. Buchholz, O., Fiedler, W., Uhlisch, G. 1977. Wörterbuch Albanisch—Deutsch. Leipzig:

Enzyklopädie.

Bulut, С 2000. Indirectivity in Kurmanji // Johanson, Utas (eds.), 147—184. Burzio L. 1981. Intransitive verbs and Italian Auxiliaries. Dissertation: MIT. Burzio, L. 1986. Italian syntax: a government-binding approach. Dordrecht: Foris. Bybee, J. 1985. Morphology: A Study of the Relation between Meaning and Form.

Amsterdam: Benjamins. Bybee, J. et al. 1994. The Evolution of Grammar: tense, aspect and modality in the

languages of the world. / J. Bybee, R. Perkins, W. Pagliuca; Chicago and L.:

University of Chicago Press. Bybee, J., Dahl, Ö. 1989. The creation of tense and aspect systems in the languages of the

world// Studies of language 13-1, 1989.

Caenepeel, M. 1995. Aspect and text structure //Linguistics 33, no. 2, 213-53. Calvano W. J., Saltarelli M. D. The morphological meaning of phonological rules. Lingua,

1979,48, 1, 1—14. Carey, K. 1994. The Grammaticalization of the Perfect in Old English: An Account Based on

Pragmatics and Metaphor. // William Pagliuca (ed.), Perspectives on

Grammaticalization. Amsterdam: John Benjamins, 103—117. Carlson, G. 1977. Reference to Kinds in English. Ph. D. dissertation, University of

Massachusetts, Amherst. Carruthers, J. 1993. The formes surcomposees: the discourse function and linguistic status of

a rare form in contemporary spoken French. PhD dissertation : University of

Cambrigde.

423

Cennamo, M. 2002. La selezione degli ausiliari perfettivi in napoletano antico: fenomeno

sintattico о sintattico-semantico? II Archivio Glottologico Italiano, 87, 2, 175-222. Chinkarouk, O. 1998. Le Plus-que-parfait dans la phrase complexe (coordination et

juxtaposition) en ukrainien moderne // Le Langage et ГНотте XXXIII, 1, 39-53. Cinque, G. 2002. A note on mood, modality, tense and aspect affixes in Turkish // E. Taylan

(ed.) Verb in Turkish: the core element of clause structure, Amsterdam: Benjamins,

47—59. Chafe, W., Nichols, J. (eds.) 1986. Evidentiality: the linguistic encoding of epistemologye

Norwood, NJ. : Ablex. Comrie, B. 1976. Aspect: an introduction to the study of verbal aspect and related problems.

Cambridge: CUP. Comrie, B. 1981. Language universals and linguistic typology: syntax and morphology.

Oxford: Blackwell.

Comrie, B. 1985. Tense. Cambridge: CUP.

Conradie, С J. 1999. Preterite Loss in Early Afrikaans. Folia Linguistica, ХХХ1Ш1, 19—38. Contini-Morava, E. 1989 Discourse Pragmatics and Semantic Categorization. The Case of

Negation and Tense-Aspect with Special Reference to Swahili.Berlm: Mouton de

Gruyter.

Cornu, M. 1953. Les formes surcomposees enfrangais. Bern: Francke. Coseriu, E. 1976. Das romanische Verbalsystem / Hrsg. und bearb. von H. Bertsch.

Tübingen: Narr.

Croft, William, 1990. Typology and universals. Cambridge: CUP. Croft, William, 2000. Explaining language change: an evolutionary approach. Harlow:

Longman. Csató, É. Á. 2000. Turkish mi§- and /miy-items. Dimensions of a functional analysis //

Johanson, Utas (eds.), 29-44.

Dahl, Ö. 1985. Tense and Aspect Systems. Oxford: Blackwell. Dahl, Ö. 1987. Comrie's Tense // Folia Linguistica, 21:2—4, 489—502. Dahl Ö. 1997. The relation between past time reference and counterfactuality: a new look. //

A. Athanasiadou, R. Dirven (eds.). On Conditionals Again. Amsterdam: Benjamins,

97-114. Dahl, Ö. (ed.) 2000. Tense and Aspect in the Languages of Europe. B., N.Y.: Mouton de

Gruyter.

424

Dahl, Ö. 2000. The tense-aspect systems of European languages in a typological perspective

// Dahl (ed.), 3—25. Dahl, Ö. 2000b. The grammar of future time reference in European languages // Dahl (ed.),

309—328.

Dahl, O., Hedin, E. 2000. Current relevance and event relevance // Dahl (ed.), 385-402. Dahl, Ö. 2004. The Growth and Maintenance of Linguistic Complexity. Amsterdam:

Benjamins. Davies, W., 1998. Time, Switch-Reference, and the Choctaw Progessive // Hinton, L.,

Munro, P. (eds.) Studies in American Indian Languages: Description and Theory.

Berkeley—L.A.—London: University of California, 173—179. DeLancey, S. 1997. Mirativity: the grammatical marking of unexpected information //

Lingustic typology 1.1: 33-52. Delattre, P. 1950. Le surcomposé réfléchi en subordonnée temporelle // Le français moderne

18,95-108. Detges, U. 2004. How cognitive is grammaticalization? The history of the Catalan perfet

perifràstic // Fischer, O., Norde, M., Perridon, H. (eds.) Up and down the Cline - The

Nature of Grammaticalization, Amsterdam: Benjamins, 211-227. Diedrichsen, E. 2002. Zu einer semantischen Klassifikation der intransitiven haben- und sein-

Verben im Deutschen. Ms. Universitat Düsseldorf. (http://www.phil-fak.uni-

duesseldorf.de/sfb282/D3/Diedrichsen%20Perfekt.pdf).

Dik, S.C. 1997. The Theory of Functional Grammar. 2 Vols. Berlin: Mouton de Gruyter. Donabédian, A. 1996. Pour une interprétation des différentes valeurs du médiatif en arménien

occidental // Guentchéva, Z. (ed.), L'énonciaton médiatisée. Louvain—P. : Peeters,

87-108. Donatus 1999. Donati de partibus orationis ars minor (с параллельным переводом

M. С. Петровой: Донат. Краткая наука о частях речи) II Диалог со временем 1,

М.: ИВИ РАН, 306-334 (электронная версия:

http://www.krotov.info/acts/04/1999petr.html)

Dowty, D. 1991. Thematic proto-roles and argument selection // Language 67 : 547—619. Drinka B. 2003. Areal Factors in the Development of the European Periphrastic Perfect //

Word 54, 1: 102—124. Duchet, J.-L., P^ërnaska, R. 1996. L'admiratif albanais: recherche d'un invariant

sémantique.// Guentchéva, Z. (ed.), 1996. L'énonciaton médiatisée. Louvain—P. :

Peeters, 31^6.

425

Duraffour, A. 1934. La survivance du plus-que-parfait de l'indicatif latin en franco-provençal

// Romania 60 : 145-152.

Ebert, K. 2000. Progressive markers in Germanic languages // Dahl 2000 (ed.), 605—653. Elson, M. 1997. The Romanian Pluperfect Indicative in historical perspective // Balkanistica,

10, 126—143. Embick, D. 2000. Features, Syntax and Categories in the Latin Perfect // Linguistic Inquiry

31,2, 185—230. Engel, D. M. 1994. Plus-que-parfait: Past anterior or Past punctual? // Linguisticae

Investigationes 18: 223-242.

Engel, D. M. 1996. Le passé du passé // Word 47.1, 41-62. Ernout, A., Thomas, Fr. 1972. Syntaxe latine. P.: Klinksieck. Eroms, H.-W. 1984. Die doppelten Perfekt- un Plusquamperfektformen im Deutschen // H.-

W. Eroms et al. (eds.) Studia Linguistica et Philologica: Festschrift für Klaus Matzel.

Heidelberg : Winter, 343-351. Faßke, H. 1981. Grammatik der obersorbischen Sprache der Gegenwart. Morphologie.

Budyšin: Domowina. Fennell, T. 2002. The return of an English pluperfect subjunctive? // Flinders University

Languages Group Online Review [Adelaide], Vol. 1, Issue 1, March 2002

(http://wwwehlt.flinders.edu.au/deptlang/fulgor/)

Feuillet, J. 1996. Réflexions sur les valeurs du médiatif// Guentchéva (ed.), 71—86. Fici, F. 2001. Macedonian perfect and its modal strategies // Македонски ja3UK LI-LII, 61-

88. Fici, F., 2003. Struttura semantica e sintattica dell'imperfetto composto in italiano e in russo

// L. Bernardczuk (ed.), Etudes linguistiques romano-slaves offertes a Stanislaw

Karolak, Cracovie, Oficyna Wydawniczna "Edukacja": 157—166. Fleischman, S. 1989. Temporal distance: a basic linguistic metaphor // Studies in language,

13.1, 1-50. Fleischman, S. 2000. Tense and Narrativity: from medieval performance to modern fiction.

Austin: University of Texas press.

Foulet, L. 1925. Le développement des formes surcomposées // Romania, 51, 203-252. Friedman, V. A. 1981. The Pluperfect in Albanian and Macedonian // Folia Slavica

(Columbus, OH) 4, 2-3, 273-282. Friedman, V. A. 2000. Confirmative/nonconfirmative in Balkan Slavic, Balkan Romance,

and Albanian with additional observations on Turkish, Romani, Georgian, and Lak //

426

Johanson, L., Utas, B. (eds.) 2000. Evidentials: Turkic, Iran and Neighbouring

Languages. B., N.Y.: Mouton de Gruyter, 329-366. Garine, N. 2002. Le plus-que-parfait: valeurs pragmatiques. Mémoire de DEA: Université de

Savoie. Gilbers, D., de Hoop, H., 1998. Conflicting constraints: An introduction to Optimality Theory

// Lingua 104, 1-12.

Giorgi, A., Pianesi F. 1997. Tense and Aspect, New York: OUP. Givón, T. 1982. «Tense-Aspect-Modality»: The Creole Prototype and Beyond // Hopper, J.

(ed.) Tense-Aspect: Between Semantics and Pragmatics, Amsterdam: Benjamins,

115-163. Goeringer, K. 1995. The Motivation of Pluperfect Auxiliary Tense in the Primary Chronicle

// Russian Linguistics, vol. 19, no. 3, 319-332. Gold, E. 1998. Structural Differences: The Yiddish Pluperfect and Future Perfect //

Monatshefte für deutschsprachige Literatur und Kultur, 90.2, 227-236. Goossens L. 1994. The English progressive tenses and the layered representation of Fuctional

Grammar // Vet, C, Vetters, C. (eds.). Tense and Aspect in Discourse. Berlin—N.Y.:

Mouton de Gruyter, 161—177. Gordon, Raymond G., Jr. (ed.), 2005. Ethnologue: Languages of the World, Fifteenth edition.

Dallas, Tex.: SIL International. Интернет-версия: http://www.ethnologue.com/. Gougenheim, G. 1929. Étude sur les périphrases verbales de la langue française. P. : Nizet. Gramática 1931. Gramática de la lengua española. Madrid : Academia Real. Graves, N. 2000. Macedonian — a language with three perfects? // Dahl, Ö. (ed.) 2000. Tense

and Aspect in the Languages of Europe. B., N.Y.: Mouton de Gruyter, 479—494. Grierson, G. A., [ed.] 1966. The Linguistic Survey of India. Vol.IV. Delhi-Varanasi-Patna. de Groot, С 2000. The absentive // Dahl (ed.), 693—719. Guentchéva, Z. 1996. Le médiatif en bulgare // Guentchéva (ed.), 47—70. Guentchéva, Z. (ed.) 1996. L'énonciaton médiatisée. Louvain—P. : Peeters. Guiraud-Weber M. 1993. La méthode bisynchronique dans la description de l'adjectif attribut

en russe moderne. // Revue des Etudes slaves LXV/1, 81-95 Haase, M. 1994. Tense and aspect in Basque // Thieroff, R., Ballweg, J. (eds.). Tense Systems

in European Languages (Linguistische Arbeiten, 308). Tübingen: Niemeyer, 279—

292. Haiman, J. 1985. Natural syntax: Iconicity and erosion. Cambridge: CUP.

427

Harre, C. 1991. Tener + Past Participle. A case study in linguistic description. L, N.Y.:

Routledge. Harris, Z. S. 1942. Morpheme alternants in linguistic analysis // Language. Vol. 18. No. 1:

169—180. Harris, M. 1982. The 'past simple' and the 'present perfect' in Romance // Vincent, N.,

Harris, M. (eds.), Studies in the Romance verb. London, Canberra: Croom Helm, 42—

70.

Haspelmath, M. 1993. A grammar ofLezgian. В.; N.Y.: Mouton de Gruyter. Haspelmath, M. 1994. The tense system ofLezgian // Thieroff, R., Ballweg, J. (eds.). Tense

Systems in European Languages (Linguistische Arbeiten, 308). Tübingen: Niemeyer. Haspelmath, M. 1998. The semantic development of old presents: new futures and

subjunctives without grammaticalization. // Diachronica XV (1), 29—62. Haspelmath, M. 2000. The relevance of extravagance: a reply to Bart Geurts // Linguistics

38.4, 789—798.

Haspelmath, M. 2002. The geometry of grammatical meaning: semantic maps and cross-linguistic comparison // M. Tomasello (ed.). The new psychology of language, Vol. 2,

Makah (NJ): Erlbaum, 211—242. Haspelmath, M. 2004. On directionality in language change with particular reference to

grammaticalization. // Fischer, O., Norde, M., Perridon, H. (eds.) Up and down the

Cline - The Nature of Grammaticalization, Amsterdam: Benjamins, 17-44. Heine, B. 1994. Grammaticalization as an explanatory parameter. In: Pagliuca, W. (Ed.),

Perspectives on Grammaticalization. Amsterdam: Benjamins, pp. 255-287. Heine, B. 1997. Possession: Cognitive sources, forces, and grammaticalization. Cambridge:

Cambridge University Press. Heine, B. Claudi, U., Hünnemeyer F. 1991. Grammaticalization: a conceptual Framework.

Chicago: UChP. Heine, B., Kuteva, T. 2002. World Lexicon of Grammaticalization. Cambridge: Cambridge

University Press. Heine, B., Reh, M. Grammaticalization and reanalysis in African languages. Hamburg:

Helmut Buske, 1984.

Helbig, G., Buscha, J. 1977. Deutsche Grammatik. Leipzig: VEB Verlag Enzyklopädie. Hennig, M. 2000. Tempus und Temporalität in geschriebenen und gesprochenen Texten.

Tübingen: Niemeyer.

428

Hermerén, I. 1992. El uso de la forma en -ra con valor no-subjuntivo en el español moderno

(Études romanes de Lund, 49). Lund : Lund University press. Hewson, J., Bubenik, V. 1997. Tense and Aspect in Indo-European Languages: Theory,

Typology, Diachrony. Amsterdam/Philadelphia: Benjamins. Hill, J. K. 1984. 'A la recherche des temps perdus': the double-compound forms of the verb

in present-day French // Word, 35.1, 89-112.

Hockett, Ch. 1947. Problems of morphemic analysis // Language, 23, 3: 321—343. Hoekstra, T. 1998. Auxiliary selection in Dutch // Natural language and linguistic theory, 17:

67-89.

Hoffman, J. B., Szantyr, A. 1965. Lateinische Syntax und Stilistik. München: Beck. Holtus, G. 1995. Zur Verbreitung der formes surcomposées in den romanischen Sprachen //

W. Dahmen et al. (Hrsgb.), Konvergenz und Divergenz in den romanischen Sprachen

(Romanistisches Kolloquium VIII), 85-114. de Hoop, H., Haverkort, M., van den Noort M. Variation in form versus variation in meaning

//Lingua, 114: 1071—1089. Hopper, P. J., Traugott, E. C. Grammaticalization. Cambridge, England: Cambridge

University Press. Hopper, P. J. 1991. On some properties of grammaticization // E. Traugott, B. Heine (eds.),

Approaches to grammaticalization, Amsterdam: Benjamins, vol. 1: 17—35. Hopper, P. J. 1996. Some recent trends in grammaticalization. Annual Review of

Anthropology 25:217-236. van Hout, A., Randall, J., Weissenborn, J. 1993. Acquiring the unergative-unaccusative

distinction // Verrips, M., Wijnen, F. (eds.), The acquisition of Dutch (Publikatie

nummer 60). Instituut voor Algemene Taalwetenschap, Universiteit van Amsterdam.

79—120.

Issatschenko, A. 1980-1983. Geschichte der russischen Sprache. Hdlbg: Winter. Jahani, С 2000. Expressions of indirectivity in spoken Modern Persian // Johanson, Utas

(eds.), 185-208. Jakobson, R. 1948, Quelques remarques sur l'édition critique du Slovo, sur sa traduction en

langues modernes et sur la reconstruction du texte primitif // La Geste du Prince

Igor'. Épopée russe du douzième siècle. Annuaire de l'Institut de Philologie et

d'Histoire Orientales et Slaves 8 (1945-1947), Henri Gregoire, Roman Jakobson,

Marc Szeftel (eds.), assisted by J. A. Joffe, 5-37 Jespersen, O. 1924. The Philosophy of Grammar. L.

429

Johanson, L. 1971. Aspekt im Türkischen. Vorstudien zu einer Beschreibung des

türkeitürkischen Aspektsystems. Uppsala: Almqvist, Wiksell. Johanson, L. 1994. Türkeitürkischen Aspektotempora // Thieroff, R., Ballweg, J. (eds.).

Tense Systems in European Languages (Linguistische Arbeiten, 308). Tübingen:

Niemeyer. Johanson, L., Utas, B. (eds.) 2000. Evidentials: Turkic, Iran and Neighbouring Languages.

B., N.Y.: Mouton de Gruyter.

Jolivet, R. 1984. L'acceptabilite des formes surcomposes // Lefrangais moderne 52, 159-182. Jones, M. A. 1993. Sardinian Syntax. L.-N.Y. Joseph, Brian D. Rescuing traditional (historical) linguistics from grammaticalization theory

// Fischer, O., Norde, M., Perridon, H. (eds.) Up and down the Cline - The Nature of

Grammaticalization, Amsterdam: Benjamins, 45—71. Kastenholz, R. 2003 Auxiliaries, grammaticalization, and word order in Mande // Journal of

African Languages and Linguistics, 24, 31—53. Keller, F., Sorace, A. 2003 Gradient auxiliary selection and impersonal passivization in

German: an experimental investigation // Journal of Linguistics 39, 57—108. Kemmer, S. 1993. The Middle Voice. Amsterdam and Philadelphia: Benjamins. Kim, N.-K. 1974. The double past in Korean // Foundations of Language 12: 529-536. Kiparsky, P. 1983. Word-formation and the Lexicon. // F. Ingemann (ed.) Proceedings of the

1982 Mid-America Lingistics Conference, Lawrence, Kansas. Klare, J. 1964. Die doppelt umschriebenen Zeiten (temps surcomposés) im Deutschen und

Französischen // Beiträge zur romanischen Philologie 3 : 116-119. Klein, W. 1992. The present perfect puzzle. Language 68(3), 525-552 Klein-Andreu, F. 1991. Losing ground: A discourse-pragmatic solution to the history of -ra

in Spanisch // S. Fleischman, L. Vaugh (eds.) Discourse-Pragmatics and the Verb:

The evidence from Romance, L.: Routledge, 164-178. Klenin, E. 1993. The Perfect Tense in the Laurentian Manuscript of 1377 // R. A. Maguire

and A. Timberlake (eds), American Contributions to the Eleventh International

Congress of Slavists. Bratislava, August — September 1993. Literature.Linguistics.

Poetics, Columbus, Ohio, 330-343. König, E., Haspelmath, M. 1998. Les constructions à possesseur externe dans les langues

d'Europe // Feuillet J. (ed.) Actance et Valence dans les langues de VEurope. B.—

N.Y.

430

König, E., Haspelmath, M. 1999. Der europäische Sprachbund // Reiter N. (ed.)

Eurolinguistik. Ein Schritt in die Zukunft. Wiesbaden.

Kuteva, T. On 'sit'/'stand'/'lie' auxiliation // Linguistics 37.2: 191-213, 1999. Kuznetsova, J., 2004. Against the Russian distributive construction with preposition po as a

diagnostic for unaccusativity. // Tasseva-Kurktchieva M., Franks S., Gladny F. (eds.)

Formal Approaches to Slavic Linguistics 13, Ann Arbor: Michigan Slavic

Publications. Kytö M. 1994. Be vs. Have with intransitives in English. // Fernández F. et al. (eds.). English

Historical Linguistics 1992. Papers from the 7^th international conference on English

historical linguistics. Valencia, 22—26 September 1992. Amsterdam: Benjamins,

179—190.

Lafitte, P. 1979. Grammaire basque. San Sebastián: ELKAR. Lascarides, A., Asher, N. 1993. A Semantics and Pragmatics for the Pluperfect //

Proceedings of the sixth conference on European chapter of the Association for

Computational Linguistics, Utrecht. ACL, 250—259 Lazard, G. 1996. Le médiatif en persan // Guentchéva (ed.), 21—30. Lazard, G. 2000. Le médiatif: considérations théoriques et application à l'iranien. // Johanson

and Utas (eds.), 209—228. Lee, E. 2003. Differences between two alleged Perfects in Korean // Journal of East Asian

Linguistics, 12, 1—17. Lehmann, С 1982/1995. Thoughts on grammaticalization. München: LINCOM Europa (2^nd

ed).

Leinonen, M. 2000. Evidentiality in Komi Zyryan // Johanson, Utas (eds.), 419-440. Leinonen M. 2004. Possessive Resultative Perfects in Komi-Zyryan // Храковский В. С,

Мальчуков А. Л., Дмитренко С. Ю. (ред.). 40 лет Санкт-Петербургской

типологической школе. М.: Знак, 270—285.

Leinonen M., Vilkuna M. 2000. Past tenses in Permic languages // Dahl (ed.), 495—514. Lemmens, M. 2002. The semantic network of Dutch posture verbs // Newman, J. (ed.) The

linguistics of sitting, standing, and lying. Amsterdam: Benjamins. Levin, B.; Rappaport Hovav, M. 1995. Unaccusativity: At the syntax-lexical semantics

interface. Cambridge: MIT Press. Levin-Steinmann, A. 2004. Die Legende vom Bulgarischen Renarrativ. Bedeutung und

Funktionen der kopulalosen l-Periphrase. München: Otto Sagner (Slavistische

Beiträge, 437).

431

Lewis, G. L. 1967. Turkish Grammar. Oxford: Clarendon.

Li, Ch., Thompson, S., Thompson, R. M. 1982. The Discourse Motivation for the Perfect

Aspect: The Mandarin Particle LE // Hopper, P. J. (ed.) Tense-Aspect: Between

Semantics and pragmatics. Amsterdam: Benjamins.

Lieber, R., and Baayen, H. 1997. A semantic principle of auxiliary selection in Dutch //

Natural Language and Linguistic Theory 15: 789-945.

Lindstedt, J. 2000 The perfect - aspectual, temporal and evidential // Dahl (ed.), 365—384. Lipson, M. 1999. Co-variation of of Form and Meaning in the Loss of Auxiliary Selection in

English. // Eckardt R.,, von Heusinger, K. (eds.) Meaning Change - Meaning

Variation. Workshop held at Konstanz, Feb. 1999, Vol. I, 111-122. Litvinov, V. 1969. Die doppelte Perfektsreckung in Deutschen // Zeitschrift für Phonetik,

Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung 22, 16-24. Litvinov, V., Radcenko, V. 1998. Doppelte Perfektbildungen in der deutschen

Literatursprache. Tübingen: Stauffenburg Verlag. Liver, R. 1982. Manuel pratique de romanche, sursilvan-vallader. Précis de grammaire suivi

d'un choix de textes. Chur: Lia Rumantscha.

Loi Corvetto, I. 1982. L'italiano regionale di Sardegna. Bologna : Zanichelli. Lorentz, F. 1925. Geschichte der pomoranischen (kaschubischen) Sprache. Berlin, Leipzig:

de Gruyter. Lunn, P. V., Cravens, T. D. 1991. A contextual reconsideration of the Spanish -ra

"indicative" // S. Fleischman, L. Vaugh (eds.) Discourse-Pragmatics and the Verb:

The evidence from Romance, L.: Routledge, 147-163. Lyonnet, S. 1933. Le parfait en arménien classique. Paris: Champion. Maiden, M., Robustelli, С 2000. A reference grammar of modern Italian. L.: Arnold. Majumdar, M. J., Morris A. M. 1980. The French Pluperfect Tense as a punctual past //

Archivum Linguisticum 11, 1-12. Malinowski, A. 1984. Distribution and function of the auxiliares tener and aver in Judeo-

Spanish // Orbis 33, 211-221. Marcato, F. 1986. Forme verbali bicomposte ("surcomposées") nelle parlate del Veneto //

Cortelazzo, M. (ed.), Guida ai dialetti veneti VIII, Padova: CLEUP, 45-60. Marin, M. 1985. Formes verbales périphrastiques de l'indicatif dans les parlers

dacoroumains.// Revue roumaine de la lingustique 30: 459-468.

432

van Marle, J. 1985. On the Paradigmatic Dimension of Morphological Creativity.

Dordrecht: Foris.

Martinet, André 1955. Economie des changements phonétiques. Berne: Francke. McCawley, J. D. 1971. Tense and time reference in English // Ch. J. Fillmore,

D. T. Langendoen (eds.), Studies in Linguistic Semantics, N.Y.: Holt, Rinehart,

Winsron, 97-113. McCoard, R. W. 1978. The English perfect: tense-choice and pragmatic inferences.

Amsterdam: North Holland. Meillet, A. 1909. Sur la disparition des formes simples du prétérit // Germanisch-Romanische

Monatsschrift, I, 521—526; цит. по перепеч.: Meillet A. Linguistique historique et

linguistique générale, P : Champion, 1921, 149—158. Meillet, A. 1912. L'évolution des formes grammaticales. // Scientia (Rivista di scienza), 12

(26), 6; цит. по перепеч.: Meillet A. Linguistique historique et linguistique générale,

P : Champion, 1921, 130—148. Meillet A., 1937. Introduction a Vetude comparative des langues indo-europeennes. Paris:

Hachette. Mellet, S. 1988. L'imparfait de Vindicatif en latin classique: temps, aspect, modalite.

Louvain : Peeters. Mellet, S. 1994. Les temps du passé : le plus-que-parfait // S. Mellet, M. D. Joffre, G. Serbat.

Grammaire fondamentale du latin: le signifié du verbe. Louvain : Peeters. Mellet, S. 2000. Le parfait latin, un preteritum perfectum // A. Carlier, V. Lagae,

C. Benninger (eds.). Passe et parfait (Cahiers Chronos, 6). Amsterdam-Atlanta :

Rodopi, 95-106. Mennecier, P., Robbe, B. 1996. La médiatisation dans le discours des Inuit // Guentchéva

(ed.), 233-248.

Meydan, M. 1996. Les emplois médiatifs de -mi§ en turc // Guentchéva (ed.), 125-144. Michaelis, L. 1998. Aspectual grammar and past-time reference. L.: Routledge. Miller, J. 2004. Perfect and resultative constructions in spoken and non-standard English //

Fischer, O., Norde, M., Perridon, H. (eds.) Up and down the Cline - The Nature of

Grammaticalization, Amsterdam: Benjamins, 229—246.

Miller, D. Gary, 1993. Complex verb formation. Amsterdam, Philadelphia : Benjamins. Nedjalkov, Vladimir P. (ed.), 1988. Typology of resultative constructions. English translation

edited by Bernard Comrie. Amsterdam; Philadelphia: Benjamins. Neukom, L. 2001. Santali. München: LINCOM Europa.

433

Nida, Eugene A. 1949. Morphology: The descriptive analysis of words. Ann Arbor,

MI: University of Michigan. Oversteegen, L., Bekker B. 2002. Computing perspective: the pluperfect in Dutch //

Linguistics 40-1 (2002), 111-161.

Panzer B. 1967. Der slavische Konditional. Form — Gebrauch — Funktion. München: Fink Paul, H. 1896. Über die Aufgaben der Wortbildungslehre // Sitzungberichte der königlich

bayerischen Akademie der Wissenschaften, Philosophische Classe, 692—713. Petruck, C. 1992. Zur "freien Variation" von synthetischem und analytischem

Plusquamperfekt in Texten der portugiesischen Gegenwartssprache // Phonetik,

Sprachwissenschaft und Kommunikationsforschung 45 : 411-423. Pinker, S. 1999. Word and rules: the ingredients of language. L: Weidenfeld, Nicolson. Pinkster, H. 1987. The strategy and chronology of the development of Future and Perfect

Tense Auxiliaries in Latin // Harris, M., Ramat P. (eds.) Historical development of

auxiliaries. Berlin: Mouton de Gruyter, 193—223. Plungian, Vladimir A., van der Auwera, J. Towards a typology of discontinuous past

marking. // Sprachtypologie und Universalienforschung - Language typology and

universals, in press. Pollak, W. 1960. Studien zum 'Verbalsapekt' in Französischen. Österreichische Akademie

der Wissenschaften, Philosophisch-historische Klasse, Sitzungberichte 233,5. Wien. Price, G. 1971. The French language: present and past. L.: Edward Arnold. Rainer, F. 1988. Towards a theory of blocking: the case of Italian and German quality nouns

// Booij G. and van Marle J. (eds.), Yearbook of Morphology, Dordrecht: Foris, 155-

185.

Raynaud de Lage, G. 1975. Introduction a I'ancienfrangais. 9e edition. P.: SEDES. Reichenbach, H. 1947. Elements of Symbolic Logic, N.Y.: McMillan. Reid, N. 2002. Sit right down the back: Serialized posture verbs in Ngan'gityemerri and other

Northern Australian languages // Newman, J. (ed.) The linguistics of sitting, standing,

and lying. Amsterdam: Benjamins. Rickford, J., Théberge-Rafal, С 1996. Preterite had + verb-ed in the narratives of African

American preadolescents. American Speech, 71.3, 227—254. Robillard, D. de. 2001. Peut-on construire les "faits linguistiques" comme chaotiques?

Quelques éléments de réflexion pour amorcer le débat. // Marges linguistiques, 1, 1—

42.

434

Ronjat, J. 1930—1941. Grammaire istorique [sic] des parlers provençaux modernes.

Montpellier: Société des Langues Romanes. Ross, S., Oetting, J., Stapleton, B. 2004. Preterite had + v-ed: a developmental narrative

structure of African American English. American Speech, 79.2, 167—193. Salkie, R. 1989. Perfect and Pluperfect: What is the Relationship? // Journal of Linguistics,

25, 1,1—34. Sankoff, G. 1973. Above and beyond phonology in variable rules. // C.-J. N. Bailey and

Roger Shuy (eds.) New Ways of Analyzing Variation in English, 44- 61, Washington:

Georgetown University Press. Sankoff, G., Thibault, P. 1977. L'alternance entre les auxiliaires avoir et être en français

parlé à Montréal. Langue Française 34.81-108. Santos, D. 1999. The Pluperfect in English and Portuguese: What Translations Patterns Show

// H. Hasselgård, S. Oksefjell (eds.). Out of Corpora: Studies in Honour of Stig

Johansson. Amsterdam-Atlanta: Rodopi, 283-299. Schlieben-Lange, B. 1971. Okzitanische und katalanische Verbprobleme. Ein Beitrag zur

funktionellen synchronischen Untersuchung des Verbalsystems der beiden Sprachen

(Tempus undAspekt). Tubingen: Niemeyer. van Schooneveld, C. H. 1951. The aspect system of the Old Church Slavonic and Old

Russian verbum finitum byti // Word 7: 96-103. van Schooneveld, C. H. 1959. A Semantic Analysis of the Old Russian Finite Preterite

System. 's-Gravenhage.

Schönig, C. 1984. Hilfsverben im Tatarischen. Wiesbaden : Steiner. Sechehaye, A. 1908. Programme et méthodes de la linguistique théorique. P. : Champion,

1908, цит. по рус. пер. : Сеше А., Программа и методы теоретической

лингвистики, М., УРСС, 2003. Sherebkow, W. A. 1971. Doppelt zusammengesetzte Zeitformen in Deutschen? // Deutsch als

Fremdsprache 8, 27-29 Sitchinava, D., in press. Past markers in Santali: a typology-oriented approach // P. Hook, C

Masica (eds.), ICOSAL volume. Sorace, A. 2000. Gradients in Auxiliary Selection with Intransitive Verbs // Language 76,

859-890. Squartini, M. 1998. Verbal Periphrases in Romance: Aspect, Actionality and

Grammaticalization. B.: Mouton de Gruyter.

435

Squartini, M. 1999. On the semantics of pluperfect: evidences from Germanic and Romance

// Linguistic Typology 3, 51-89. Squartini, M., Bertinetto, P. M. 2000. The Simple and Compound Past in Romance

languages. // Dahl (ed.), 403^40. Steele, S. 1975. Past and irrealis: just what does it all mean? // International Journal of

American Linguistics, 41.3, 200-217. Stefanini, J. 1970. Note sur les formes surcomposées // Travaux de linguistique et de

littérature, publiés par le Centre de philologie et de littératures romanes de

l'Université de Strasbourg, 287-296. Stone, G. 1993. Cassubian // B. Comrie, G. G. Corbett (eds.). The Slavonic Languages. L.-

N.Y.: Routledge. de Swart, H., Molendijk, A. In pursuit of the 'perfect' perfect. To appear in Patrick Caudal

(ed.) Cahiers Chronos - volume sur le temps et Г aspect, Amsterdam: Rodopi. Tagliamonte, S. 2000. The grammaticalisation of the PRESENT PERFECT in English:

Tracks of change and continuity in a linguistic enclave // Olga Fischer, Anette

Rosenbach and Dieter Stein (eds.) Pathways of Change - Grammaticalization in

English. Berlin: Mouton de Gruyter. 329—354. Talmy, L. 1985. Lexicalisation structures: semantic structure in lexical forms. // Schopen, T.

(ed.), Language Typology and Syntactic Description III: Grammatical Categories and

the Lexicon, Cambridge: Cambridge University press, 57—149. Tatevosov, S. 2001. From resultatives to evidentials: multiple uses of the Perfect in Nakh-

Daghestanian languages // Journal of Pragmatics 33, 443—464. Tedeschi, Ph. 1981. Some evidence for branching-futures semantic model // Tedeschi Ph.,

Zaenen A. (eds.), Syntax and Semantics 14. Tense and Aspect, New York: Academic

Press, 239—270. Terry, M. 2001. The Simple Past and Present Perfect in Afro-American English //

Perspectives on Aspect, Utrecht December 12—14 2001: Proceedings (http://www-

uilots.let.uu.nl/conferences/Perspectives_on_Aspect/Proceedings/terry.pdf) Tesnière, L. 1935. A propos des temps surcomposés // Bulletin de la Faculté des Lettres de

Strasbourg, 56-59. Thelin, N. 1991. On the concept of Time: Prolegomena to a Theory of Aspect and Tense in

Narrative Discourse // Waugh, Rudy (eds.), 261—286. Thiel, R. 1964. Die Zeiten der Vergangenheit // Sprachpflege 13, 83-85.

436

Thieroff, R. 1992. Das finite Verb in Deutschen: Tempus-Modus-Distanz. (Studien zur

deutschen Grammatik, 40). Tübingen: Narr. Thieroff, R. 2000. On the areal distribution of the tense-aspect categories in Europe // Dahl

(ed.), 265—308. Thomas, P.-L. 2000. Le plus-que-parfait en serbo-croate (bosniaque, croate, monténégrin,

serbe) dans une approche contrastive avec le français // A. Carlier, V. Lagae,

C. Benninger (eds.). Passé et parfait (Cahiers Chronos, 6). Amsterdam-Atlanta :

Rodopi, 117-131. Timberlake, A. 1999. On the Imperfect Augment in "Slovo o polku Igoreve" // Роман

Якобсон: тексты, документы, исследования. М.: РГГУ, 771—786. Togeby, K. 1966. Le sort du plus-que-parfait latin dans les langues romanes // Cahiers

Ferdinand de Saussure 22: 175-184. Tommola, H. 1993. Перфектное значение в русском языке // Lindstedt J., Pesonen P.

(eds.), Studia Slavica Finlandensia, X, Helsinki: Venäjän ja Itä-Euroopan instituutti,

134—141.

Tommola, H. 2000. On the perfect in North Slavic // Dahl (ed.), 441^78. Tommola, H. 2000a. Progressive aspect in Baltic Finnic // Dahl (ed.), 655—692. Torres Cacoullos, R. 1999. Grammaticalization, stylistic variation, and language contact: a

study of Spanish progressive -ndo constructions. Ph. D. dissertation. The University

of New Mexico. Torres Cacoullos, R. 2001. From lexical to grammatical to social meaning // Language in

Society 30, 443^78.

Traugott, E. C. 1972. A history of English syntax. N. Y.: Holt, Rinehart and Winston. Traugott, E. C. 2001. Legitimate counterexamples to unidirectionality. Paper presented at

Freiburg University, October 17th 2001.

(www.stanford.edu/~traugott/papers/Freiburg.Unidirect.pdf)

Tröbs, H. 2004. Progressive and habitual aspects in Central Mande // Lingua 114: 125—163. Tuttle, E. 1986. The spread of ESSE as universal auxiliary in Central Intalo-Romance.

Medioevo Romanzo 11: 229—287.

Vaananen, V. 1967. Introduction аи latin vulgaire. P.: Klinksieck.

Vaillant, A. 1966. Grammaire comparée des langues slaves. T.III: Le verbe. P.: Klinksieck. Van Valin, R. 1990. Semantic parameters of split intransitivity. Language 66: 221-260. Vater, H. 1983. Zum deutschen Tempussystem // J. O. Askedal et al. (eds.) Festschrift für

Laurits Saltveit. Oslo-Bergen-Toronto : Universitetforlaget, 201-214.

437

Vater, H. 1991. Einführung in die Zeitlinguistik. Köln: Universität Köln.

Vendler, Z. 1967. Verbs and times // Z. Vendler, Linguistics in Philosophy. Ithaca: Cornell

University Press. Vennemann, T. 1987. Tempora und Zeitrelation im Standarddeutsch. Sprachwissenschaft 12:

234—249. Vet, C. 1980. Temps, aspects, et adverbes de temps en français contemporain. Genève :

Dorz.

Vetters, C. 1996. Temps, Aspect et Narration. Amsterdam, 1996. Vey M. 1952. Les préverbes 'vides' en tchèque moderne // Revue des études slaves 29, 82—

107. Vlach, F. 1981. The semantics of the Progressive // Tedeschi Ph., Zaenen A. (eds.), Syntax

and Semantics 14. Tense and Aspect, New York: Academic Press, 271—292. Vondrák W. 1928. Vergleichende slavische Grammatik. 2. Aufl. neubearb. v. O. Grünenthal.

Göttingen : Vandenhoeck, Ruprecht. Warthburg, W. von, Zumthor P. 1947. Précis du syntaxe du français contemporain. Berne :

A. Francke. Washio, R. 2004. Auxiliary Selection in the East // Journal of East Asian Linguistics 13:

197-256. Waugh, L., Monville-Burston, M. Aspect and discourse function: the French Simple Past in

newspaper usage. Language 62: 846—877. Waugh, L., Rudy, S. (eds.) 1991. New Vistas in Grammar: Invariance and Variation.

Amsterdam: Benjamins. Waugh L. 1991. Tense-Aspect and Hierarchy of Meanings: Pragmatic, Textual, Modal,

Discourse, Expressive, Referential // Waugh, Rudy (eds.), 241—260. Weinrich, H. 1964. Tempus: besprochene und erzählte Welt. Stuttg.: Kohlhammer. Weinrich/Thurmair et al. 1993. H. Weinrich. Textgrammatik der deutschen Sprache / unter

Mitarbeiten von Maria Thurmair et al., Mannheim: Duden. Wiberg, L.-E., 1995. Le passé simple, son emploi dans le discours journalistique. Stokholm :

Almqvist, Wiksell. Willett, T. 1988. A Cross-Linguistic Survey of the Grammaticization of Evidentiality. Studies

in Language 12.51-97.

Williams, E. 1997. Blocking and anaphora // Linguistic Inquiry, 28, 4. Winford, D. 1993. Variability in the use of perfect have in Trinidadian English: A problem of

categorial and semantic mismatch // Language Variation and Change, 5, 141-188.

438

авадхи (индоевропейские / индоарийские), 75,

76,143, 163, 211, 212 агем (нигеро-конголезские / бенуэ-конголезские

/ бантоидные), 220 агульский (нахско-дагестанские / лезгинские),

11,240,397

адыгейский (абхазо-адыгские), 222, 225, 244 акан (нигеро-конголезские / ква), 49, 224, 226,

227, 239, 240, 246

аккадский (афразийские / семитские), 144, 145, 163,195

албанский (индоевропейские), 165, 176, 178, 188, 221, 227, 246, 294, 317, 321, 322, 360, 386, 391

алтайские, 382, 385

альяварра (пама-ньюнга), 365,397

английский (индоевропейские / германские / западногерманские), 12,14,15,19, 20, 29, 35, 39, 45, 46, 47, 48, 49, 53, 54, 56, 63, 68, 72, 78, 88, 90, 96, 97,106,109, 114, 115, 116, 118, 119, 122, 123, 124, 125, 127, 137,147,155, 158, 162, 164, 165, 185, 187, 190, 217, 218, 219, 221, 227,

228, 234, 257, 267, 291, 303, 304, 316, 324, 347,
348, 349, 353, 354, 355, 358, 361, 363, 364, 369,
388, 394, 406

арабский (афразийские / семитские), 94,144,

163 армянский (индоевропейские), 85, 92, 94, 116,

146,159, 161, 221 арчинский (нахско-дагестанские / лезгинские),

180, 229 африкаанс (индоевропейские / германские /

западногерманские), 162, 188, 189, 199 африканские (ареал), 96, 224, 357

багвалинский (нахско-дагестанские / аваро-андо-цезские), 11, 60, 221, 280, 281

балканские (ареал), 162, 165, 205, 277

бамана (нигеро-конголезские / манде), 82, 224, 376, 377, 378, 392

банту, 196, 320

баскский (изолят), 246, 254, 261, 262, 290, 291, 396

башкирский (алтайские / тюркские), 281, 282

бежтинский (нахско-дагестанские / аваро-андо-цезские), 221

белуджский (индоевропейские / иранские), 243

болгарский (индоевропейские / славянские / южнославянские), 53, 122,178,179, 180, 187, 202,265,285,286,312

бурятский (алтайские / монгольские), 98, 101, 113

ваи (нигеро-конголезские / манде), 97, 377 венгерский (уральские / финно-угорские), 18,

188 верхнелужицкий (индоевропейские /

славянские / западнославянские), 188, 294,

312,314,315 волжские, 21 А, 277 волоф (нигеро-конголезские / атлантические),

224, 225

галисийский (индоевропейские / романские),

122,148,150,151,374,394 гасконский (индоевропейские / романские), 203,

254 германские, 37, 38, 56, 79, 94, 98, 104, 108, 109,

ПО, 127, 147, 155, 161, 189, 190, 201, 217, 228,

247, 354, 360, 361, 364, 365, 366, 368, 369, 370,

377, 379, 380, 384, 385, 387, 391 грузинский (картвельские), 92, 184, 284 гуайми (чибчанские), 389

дакота (сиу), 365

дари (индоевропейские / иранские), 196, 284

датский (индоевропейские / германские /

скандинавские), 38, 93, 127, 129,131, 147, 158,

159, 162, 364, 369, 370, 380, 381 диалекты Италии (индоевропейские /

романские), 53, 122,154, 162, 252, 261 диегеньо (хока), 366 дравидийские, 360, 382, 389 древнеанглийский (индоевропейские /

германские / западногерманские), 47,105,

110,155,396

древневерхненемецкий (индоевропейские / германские / западногерманские), 104,110,

127

древнегреческий (индоевропейские), 121, 229 древнегрузинский (картвельские), 94 дрсвпсиелапдекий (индоевропейские /

германские / скандинавские), 104,110, 127 древнеперсидский (индоевропейские /

иранские), 94, 145 древнерусский (индоевропейские / славянские /

восточнославянские), 11, 82,177,199, 200,

208, 210, 212, 213, 220, 242, 247, 250, 267, 269,

270, 274, 293, 311, 317, 318, 320, 322, 340, 341,

342, 343, 344, 397 дьола (нигеро-конголезские / атлантические),

217, 224, 225, 244

еврейско-испанский (ладино)

(индоевропейские / романские), 108,150, 151, 231

европейские (ареал), 41, 58, 64, 65, 79, 80, 81, 83, 84, 98, 102, 104, 106, 107, 108, 111, 114, 118, 125, 126, 128, 129, 135, 137, 141, 143, 147, 149, 155, 156, 159, 161, 162, 163, 170, 173, 178, 186, 187, 189, 190, 195, 201, 217, 245, 251, 260, 261, 274, 292, 293, 345, 351, 354, 356, 361, 401

казахский (алтайские / тюркские), 284 калмыцкий (алтайские / монгольские), 351, 381,

395

канури (нило-сахарские / сахарские), 97,396 карачаево-балкарский (алтайские / тюркские),

11, 204, 205, 359, 379, 381, 407 карок (хока), 397 каталанский (индоевропейские / романские),

147,148, 152, 162, 187, 203, 204, 332, 381, 383 кашмири (индоевропейские / индоарийские /

дардские), 221 кашубский (индоевропейские / славянские /

западнославянские), 129, 139, 140, 208, 209,

313

ква, 49

кельтские, 360 кечуа (кечумара), 359 киргизский (алтайские / тюркские), 237 китайский (китайско-тибетские), 123, 352 коми-зырянский (уральские / финно-угорские /

пермские), 201, 202, 343, 344 корейский (алтайские), 116, 221, 222, 224, 225,

244, 246, 367

коромфе (нигеро-конголезские / гур), 224 куй (дравидийские), 93 кумыкский (алтайские / тюркские), 283 курдский (индоевропейские / иранские), 279

западнофризский (индоевропейские / германские / западногерманские), 364

идиш (индоевропейские / германские /

западногерманские), 129, 137, 142, 162, 163, 188, 189, 246, 247, 249, 361, 369, 372

индоарийские, 221, 382, 389

индоевропейские, 64, 94, 146, 186

иранские, 104, 145, 146, 196, 197, 277, 284

исландский (индоевропейские / германские / скандинавские), 84, 111, 159, 170,171, 172, 182, 214, 353

испанский (индоевропейские / романские), 11, 15, 26, 30, 68, 69, 70, 72, 76, 81,108, 122, 127, 135,138,147,148,149, 150, 151,152,153, 156, 158, 162, 172, 173, 187, 204, 221, 231, 251, 254, 263, 293, 295, 297, 298, 301, 303, 306, 308, 309, 333, 334, 335, 336, 337, 338, 342, 350, 352, 353, 354, 355, 358, 360, 361, 363, 381, 383, 384, 385, 386, 387, 388, 397

итальянский (индоевропейские / романские), 82, 127,128,130,131,136, 139, 142, 143, 149, 151, 154, 163, 185,188, 190,194, 218, 222, 251, 252, 263, 293, 297, 298, 302, 303, 305, 306, 307, 308, 309, 333, 339, 350, 353, 373, 374, 381, 382, 383, 384, 386, 387, 388, 389

йоруба (нигеро-конголезские / бенуэ-конголезские), 360

латинский (индоевропейские / италийские), 11, 18, 47, 52, 94,104, 105, 106, 108, 109, 127,146, 148, 163,198, 203, 220, 223, 224, 226, 228, 229, 294, 295, 301, 304, 313, 323, 324, 325, 327, 328, 331, 338, 346, 350, 358, 393, 394, 402

лезгинские, 226

лезгинский (нахско-дагестанские / лезгинские), 224, 225, 232, 233, 240

литовский (индоевропейские / балтийские), 97, 100, 101, 173,174

македонский (индоевропейские / славянские / южнославянские), 78, 84,108, 140,165,166, 168,169, 170,171, 172, 173, 182, 214, 230, 231, 232,233,265,312,313,407 манде, 82, 376, 378, 380, 389, 392 мандинка (нигеро-конголезские / манде), 377 мано (нигеро-конголезские/манде), 389 маори (австронезийские / океанийские /

полинезийские), 78 мапудунгу (арауканские), 379,392 марийский (уральские / финно-угорские /

финно-волжские), 224 мбай (нило-сахарские / сара-багирми), 366 мегленорумынский (индоевропейские /

романские), 178 монгольские, 98 монгольский (алтайские / монгольские), 98,111

нгамбай (нило-сахарские / сара-багирми), 362,

365, 366, 374

нганьгитьемерри (семья дали), 387 немецкий (индоевропейские / германские /

западногерманские), 35, 36, 55, 72, 79, 81, 92, 94, 109, 116, 120, 127,128, 129,130, 131,133, 134, 135, 138, 139, 142, 156, 163,174, 178, 183, 185, 187,188, 189,193, 198, 217, 228, 229, 246, 249, 250, 251, 255, 256, 257, 258, 262, 263, 265, 285, 287, 289, 291, 292, 300, 302, 327, 339, 340, 344, 354, 381

ненецкий (уральские / самодийские), 11, 225 нидерландский (индоевропейские / германские /западногерманские), 30, 125, 127,129,130, 131,132, 133, 134,138, 139,142, 147, 149, 155, 163, 185, 187,195, 199, 217, 228, 246, 259, 262,

366, 367, 368, 370, 371, 380, 404
нило-сахарские, 365

новогреческий (индоевропейские), 122, 165 норвежский (индоевропейские / германские /

скандинавские), 92, 127,147,157, 158, 159,

162, 173, 364, 369, 371, 380 нунг (китайско-тибетские / тибето-бирманские),

363

океанийские (ареал), 184, 224, 389 окситанский (индоевропейские / романские),

204, 251, 259, 260, 262, 263, 273, 296, 383, 391 онейда (ирокезские), 239

пермские, 274, 343, 344

персидский (индоевропейские / иранские), 145,

197, 277, 278, 358 польский (индоевропейские / славянские /

западнославянские), 247 португальский (индоевропейские / романские),

26,108,109, 122, 127,147,148, 149, 150, 151,

162, 216, 227, 229, 230, 233, 234, 239, 246, 293,

303, 333, 365, 374, 381, 387, 388 прибалтийско-финские, 211, 375, 376, 379

ретороманский (индоевропейские / романские), 129,137, 142,163, 247, 249, 260

романские, 52, 64, 79, 81, 94, 98, 104, 106, 108, 111, 122, 127, 147, 148, 149, 155, 161, 188, 190, 201, 203, 204, 226, 227, 229, 246, 247, 248, 251, 254, 259, 294, 297, 299, 300, 301, 302, 305, 309, 310, 322, 327, 332, 333, 335, 339, 340, 344, 346, 361, 365, 367, 373, 375, 376, 381, 383, 384, 386, 387, 388, 389, 393, 394, 402, 407

румынский (индоевропейские / романские), 127, 148,154, 162,188, 189,194, 204, 206, 216, 262, 333, 337, 338, 346, 407

русский (индоевропейские / славянские / восточнославянские), 6, 7, 14, 17, 19, 20, 25, 26, 33, 35, 65, 67, 82, 89, 91, 92, 94, 99, 132, 140, 176, 184, 187, 202, 220, 226, 250, 267, 271, 274, 276, 297, 313, 354, 363, 365, 366, 384

сантали (австроазиатские / мунда), 82, 216, 221,

223, 225, 245, 251, 292, 320, 325 сардинский (индоевропейские / романские),

258, 262, 394 севернофризский (индоевропейские /

германские / западногерманские), 188, 364,

370,371,381

северокавказские (ареал), 74 северорусские говоры (индоевропейские /

славянские / восточнославянские), 91, 242,

275

семитские, 144 сербохорватский (индоевропейские /

славянские / южнославянские), 175,176, 177,

181, 182,188,194, 195, 201, 226, 265, 266, 293,

312,314,315,317

скандинавские, ПО, 111, 127, 156, 368 славянские, 108, 139, 140, 164, 184, 187, 188, 190,

201, 226, 246, 265, 282, 286, 311, 312, 313, 314,

317,365,414 слейв (на-дене), 397 словацкий (индоевропейские / славянские /

западнославянские), 247 старославянский (индоевропейские /

славянские / южнославянские), 311, 312, 313,

317,321 старофранцузский (индоевропейские /

романские), 50, 204, 262, 294 старояпонский (алтайские), 72, 85, 126,140,

141, 155, 163 суахили (нигеро-конголезские / бенуэ-

конголезские / банту), 76, 164,196

таджикский (индоевропейские / иранские), 279 таити (австронезийские / океанийские /

полинезийские), 224 тамильский (дравидийские), 389 татарский (алтайские / тюркские), 283, 365, 366,

367, 404

тибето-бирманские, 382 тигре (афразийские / семитские /

эфиосемитские), 397 токелау (австронезийские / океанийские /

полинезийские), 224 тринидадский креол, 173 тувинский (алтайские / тюркские), 365 тукано (тукано / восточные), 93, 277 турецкий (алтайские / тюркские), 234, 235, 239 тюркские, 74, 102, 205, 237, 277, 281, 282, 284,

285, 359, 360, 365, 379, 389, 392

удинский (нахско-дагестанские / лезгинские),

198, 241 удмуртский (уральские / финно-угорские /

пермские), 76, 101, 224, 225, 234, 237, 274, 343 узбекский (алтайские / тюркские), 92, 93, 281,

283, 284

уйгурский (алтайские / тюркские), 365 украинский (индоевропейские / славянские /

восточнославянские), 247, 275

фарерский (индоевропейские / германские / скандинавские), 355

финно-угорские, 276

финский (уральские / финно-угорские / прибалтийско-финские), 351, 353, 355, 361, 375, 376

французский (индоевропейские / романские), 26, 45, 50, 51, 53, 54, 65, 71, 80, 94, 127, 128, 135,136, 139, 142, 143, 149, 159, 162, 163, 187, 188, 189,190,191,192, 193,194, 204, 223, 235, 245, 246, 247, 248, 251, 252, 253, 254, 258, 260, 261, 262, 267, 287, 288, 293, 296, 297, 300, 301, 302, 306, 307, 309, 310, 320, 324, 327, 339, 360, 383, 390

фриульский (индоевропейские / романские), 259, 262

фула (нигеро-конголезские / атлантические), 224

хакасский (алтайские / тюркские), 284, 285, 365 хинди (индоевропейские / индоарийские), 75, 97,102,104, 214, 218, 221, 284

цахурский (нахско-дагестанские / лезгинские),

223

чантал (китайско-тибетские / тибето-бирманские), 367

чешский (индоевропейские / славянские / западнославянские), 18, 313

чоктав (мускогские), 395

чувашский (алтайские / тюркские), 227, 237, 238, 239, 281, 283

чукотский (чукотско-камчатские), 97,101, 116,

339

шведский (индоевропейские / германские / скандинавские), 63, 117, 120, 127,147,157, 158, 162, 175, 354, 358, 369, 371

швейцарско-немецкий диалект (индоевропейские / германские / западногерманские), 129, 226, 246, 249, 250, 257, 263, 369

эве (нигеро-конголезские / ква), 48, 49, 95, 96, 186

эвенкийский (алтайские / тунгусо-маньчжурские), 211

энецкий (уральские / самодийские), 226

эскимосский (эскимосско-алеутские), 71, 97, 98, 100, 397

эскимосский Гренландии (эскимосско-алеутские), 277

эстонский (уральские / финно-угорские /

прибалтийско-финские), 49, 361, 375, 376, 380

эфиосемитские, 382

южнофранцузские диалекты

(индоевропейские / романские), 247, 249, 254, 259, 262, 290, 292, 310

ягариа (трансновогвинейские / центрально-западные), 397

японский (алтайские), 92, 104,107, 141, 142, 143, 162, 236

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

В строке поморфемной нотации используются следующие сокращения:

1,2,3 — лицо; перед названиями показателей (например, 1РЕЗ) — один из

синонимичных показателей, в соответствии с названием в описании («первый

результатив»)

I, II, и проч. — согласовательный класс (но: о старояпонских формах "II" и "IV"

см. примечание в соответствующем месте)

АДЕСС=адессив

АКК=аккузатив

АОР=аорист

БЛИЗ=близкая локализация

ВСПОМ=вспомогательный глагол

ГЕН=генитив

ГЕР=герундий

ГИП=гипотетическое наклонение

ДАТ=датив

ДЕЕПР=деепричастие

ДИСТ=дистантность, удалённость

ДУР=дуратив

ЕД=единственное число

ИЗЪЯВ=изъявительное наклонение

ИМПФ=имперфект

ИНФ=инфинитив

КОМИТ=комитатив

КОНВ=конверб

ЛОК=локатив

МЕД=медий

НАР=наречие

НЕПЕР=непереходность

НОМ=номинатив

МН=множественное число

ОБЛ=обликвус

ОДНОВР=одновременность

ОПР=определённость

ПАСС=пассив

ПЕР=переходность

ПЕРФ=перфект

ПРЕЗ=презенс

ПОСС=поссесив

ППФ=плюсквамперфект

ПРЕДШ=предшествование

ПРЧ=причастие

ПРШ=прошедшее время

ПФВ=перфектив

РЕЗ=результатив

РЕТРО=ретроспективный сдвиг

РЕФЛ=рефлексив

СВЯЗ=связка

СТАТ=статив

СУБ=субъектное спряжение

СУБСТ=субстантив

УДАЛ=удалённая локализация

ЭРГ=эргатив

Работа выполнена на кафедре русского языка и общего языкознания Уральского государственного университета им. А.М. Горького

Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор

Березович Е.Л.

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Гридина Т.А. кандидат филологических наук

Родионова И.В.

Ведущая организация: Тюменский государственный университет

Защита состоится "___ " __________ 2003 г. на заседании диссертационного

совета Д 212. 286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в Уральском государственном университете им. А.М. Горького (620083, г. Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. А.М. Горького.

Автореферат разослан "___ "__________________2003 г.

Ученый секретарь
диссертационного совета,
доктор филологических наук,
профессор М.А. Литовская

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Изучая особенности отражения в языке духовной культуры народа, его картины мира, современная русская антропологическая лингвистика (в частности, такие ее направления, как этнолингвистика и лингвокультурология) обращается к различным по своему статусу языковым явлениям: одни исследователи работают преимущественно на синхронном материале литературного языка и художественных текстов (Ю.Д. Апресян, Н.Д. Арутюнова, Т.В. Булыгина, Н.А. Купина, И.Б. Левонтина, М.Ю. Михеев, Е.В. Рахилина, И.И. Сандомирская, И.А. Стернин, В.Н. Телия, Л.О. Чернейко, А.Д. Шмелев, Е.С. Яковлева и др.), другие используют диалектные данные, факты истории языка, общеславянский фон (Ж.Ж Варбот, Т.И. Вендина, А.Ф. Журавлев, В.М. Мокиенко, С.Е. Никитина, Н.И. Толстой, С.М. Толстая, О.А. Черепанова, А.В. Юдин, Е.И. Якушкина и др., ср. также работы Е.Л. Березович, И.В. Родионовой, М.Э. Рут, выполненные на ономастическом материале). Выбор участка лексикона, подвергаемого изучению в этнолингвистическом аспекте, может быть обусловлен аксиологической нагрузкой или идиоэтнической окраской представлений о каком-либо фрагменте действительности, стоящих за языковыми единицами.

Значимой с точки зрения этнокультурного содержания, воплощенного в семантике и внутренней форме слов, можно считать лексику и фразеологию, номинирующую умственные способности человека. Лексико-семантическое поле «Интеллект человека» следует охарактеризовать как уникальное по объему и составу, представленное во всех формах существования русского языка, отличающееся высокой экспрессивностью, содержащее большой процент образных слов, сохраняющее количественное преимущество за словами с «живой» мотивацией и потому служащее «идеальным» материалом для когнитивной интерпретации.

Феномен человеческого интеллекта и его явленность в лексике и фразеологии языка всегда вызывал неподдельный интерес у исследователей, о чем говорит богатая традиция изучения языковых единиц интеллектуальной сферы. Семантические, прагматические, мотивационные, аксиологические и прочие аспекты анализа лексики поля «Интеллект человека» затрагиваются в трудах И.М. Кобозевой, М.Л. Ковшовой, Л.Е. Кругликовой, Л.Б. В. Айрапетяна, Ю.Д. Апресяна, Т.В. Бахваловой, О.Ю. Богуславской, Т.И. Вендиной, Т.М. Ворониной, В.Г. Гака, М.К. Голованивской, О.П. Ермаковой, А.А. Зализняк, Л.А. Ивашко, В.И. Караси-ка, Никитиной, С.Е. Никитиной, В.А. Плунгяна и Е.В. Рахилиной, М.Э. Рут, Е.В. Урысон и др. В то же время русистами пока не предпринимались попытки описать данное поле целостно (без введения ограничений по социолингвистическому, территориальному, структурному либо частеречному основанию) и осмыслить его как семантико-мотивационное единство, представляющее собой определенным образом структурированное пространство, развивающуюся систему, варьирующую во времени и социуме.

Объектом внимания в настоящей работе является лексико-семантическое поле «Интеллект человека» в русском языке, границы которого определены достаточно широко. Оно объединяет оценочную и нейтральную с точки зрения оценки лексику, соотносимую с представлениями об указанном фрагменте действительности. В состав поля мы включаем как характеристики человека по интеллекту (глупый, тупой, сообразительный, диал. вковырчивый, упак, жарг. эдельвейс), так и обозначения умственной способности (ум, сообразительность, диал. грунт), а также интеллектуальных действий (думать, не соображать, диал. окочурило (кого), жарг. врубаться, тормозить). В рамках поля представлены различные по структуре единицы - как цельнооформленные лексемы, так и фразеологизмы (а в некоторых случаях факты паремиологии).

Материал исследования включает в себя факты разных форм существования русского национального языка, преимущественно диалектные, просторечные и жаргонные единицы, так как в них наиболее рельефно просматривается набор метафор, используемых носителем языка для выражения «интеллектуальной» семантики, и стоящих за ними мотивационных признаков. При этом диалектный и жаргонный лексиконы в определенном смысле образуют два полюса рассматриваемого словесного пространства, поскольку система оценок и ценностей во многом определяется социальным статусом своего носителя и варьирует в разных социальных стратах. В современном русском обществе оппозицию образуют традиционная народная («крестьянская») аксиология и те ориентиры, которые выработаны в рамках городской молодежной субкультуры. Различия в этих установках отражаются, соответственно, в лексике говора и жаргона, что задает контрастивный ракурс, важный для предпринимаемого исследования. Лексика литературного языка представлена в работе выборочно.

Материал отбирался методом сплошной выборки из дифференциальных лексикографических источников. Фронтальный просмотр Словаря русских народных говоров, Толкового словаря живого великорусского языка В.И. Даля, Большого словаря русского жаргона обеспечил достаточно полный охват данных русских говоров, молодежного и уголовного жаргона. Кроме того, к рассмотрению привлечен ряд диалектных словарей, фиксирующих лексику Русского Севера и Среднего Урала, а также специализированные словари молодежного жаргона. Особо следует выделить неопубликованные материалы картотеки Словаря говоров Русского Севера, хранящейся на кафедре русского языка и общего языкознания УрГУ, собранной в результате многолетней полевой работы. В работе использованы данные опроса информантов (студенческая и работающая молодежь, 18-25 лет, около 200 человек, 1997-2002 г.), которым было предложено воспроизвести несколько известных им слов или выражений со значением оценки интеллектуальных способностей человека. Кроме того, материал пополнялся путем включенного наблюдения автора за спонтанной речью современного города. Всего собрано около 5000 номинаций со значениями из сферы «Интеллект человека».

Актуальность настоящего исследования видится в следующем: оно позволит целостно охарактеризовать важный фрагмент русской языковой картины

мира, связанный с представлениями об интеллектуальных способностях человека. Комплексные этнолингвистические исследования такого рода, объединяющие анализ фактов различных подъязыков, отсутствуют в современной русистике.

В качестве предмета исследования мы избрали организацию семантической и мотивационной структуры поля «Интеллект человека», которое включает в себя два контрастных лексических множества в соответствии с наличием отрицательных и положительных характеристик умственных способностей человека. Анализ семантической структуры поля предполагает определение основных смысловых блоков поля (т.е. выделение в его составе лексико-семантических зон, которые, в свою очередь, членятся на сектора), оценку объема и продуктивности секторов, описание особенностей взаимодействия данного поля со смежными полями - т.е. его «ближними соседями», а также когнитивную интерпретацию закономерностей построения семантического поля. Но наибольшее внимание уделяется в работе изучению мотивации, которая рассматривается в двух ракурсах. С одной стороны, «донорами» для выражения «интеллектуальной» семантики регулярно становятся определенные пласты лексики (сферы отождествления, предметно-тематические коды); с другой стороны, выделяются некоторые мотивы, идеи, которые могут воплощаться средствами разных кодов. Набор мотивов и набор кодов (и далее - конкретных метафор) «цементируют» поле каждый со своей стороны, «сцепляют» языковой материал, образуя два каркаса, две сетки предпочтений номинатора, каждая из которых (в разной степени) обладает этническим своеобразием.

Целью настоящего исследования является когнитивно-ориентированная интерпретация лексико-семантического поля «Интеллект человека» в русском языке.

Сообразно поставленной цели предполагается решение следующих задач: 1) выявление массива слов с «интеллектуальной» семантикой в разных формах существования русского языка, составление словаря русских лексем и фразеологизмов, выражающих интеллектуальные оценки, называющих мыслительную способность и интеллектуальные действия; 2) характеристика структуры лексико-семантического поля, установление его границ и связей с другими полями; 3) выявление номинативных моделей, лежащих в основе изучаемых лексем и фразеологизмов, и систематизация их в рамках предметно-тематических кодов; 4) определение иерархически организованного набора мотивов, образующих «ментальный каркас» для образных реализаций; 5) лингвистическое портретирование понятий ум и глупость.

В работе используются следующие методы: метод полевого анализа, ономасиологический метод и приемы семантической реконструкции, метод лингвистического портретирования; также были использованы элементы статистического анализа.

Научная новизна работы состоит в том, что в ней впервые осуществляется этнолингвистическое исследование разнородного по социокультурным параметрам лексико-фразеологического фонда «Интеллект человека» в русском

языке. В научный оборот вводится обширный языковой материал, в том числе собранный в полевых условиях.

Теоретическая значимость работы состоит в том, что в ней предложен и внедрен алгоритм анализа семантической и мотивационной структуры лексико-семантического поля, на основании которого разработана когнитивная модель поля (на примере лексико-семантического поля «Интеллект человека»). Идеи и выводы работы имеют ценность для изучения этнокультурного своеобразия лексики русского языка. Кроме того, в работе предлагается ряд конкретных семантических реконструкций для лексем и фразеологизмов с затемненной внутренней формой.

Исследование имеет практическую значимость, поскольку его результаты могут быть использованы в вузовских курсах по диалектологии, спецкурсах по этнолингвистике, ономасиологии, этимологии. Материалы работы могут войти в словари жаргонной и просторечной лексики русского языка.

Апробация работы. Основное содержание работы изложено автором в докладах на Ежегодной региональной научной конференции «Актуальные проблемы лингвистики» (1998, Екатеринбург); на Международной научной конференции «Лингвокультурологические проблемы толерантности» (2001, Екатеринбург); на 8-й Российской научно-практической конференции «Сельская Россия: прошлое и настоящее» (2001, Орел); на Всероссийской научной конференции, посвященной 200-летию со дня рождения В.И. Даля (2001, Ярославль); на Всероссийской научной конференции «Язык. Система. Личность: Языковая картина мира и ее метафорическое моделирование» (2002, Екатеринбург); на IV Международной научной конференции «Русская диалектная этимология» (2002, Екатеринбург). По теме опубликовано 10 научных работ, в том числе 7 статей и 3 тезисов.

Структура работы. Работа состоит из введения, двух глав, заключения, списка литературы и приложения (здесь представлен словарь русской лексики, связанной с характеристикой интеллектуальных способностей человека). Общий объем работы составляет_____страниц, из которых_____составляет основной текст.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во ВВЕДЕНИИ обосновывается актуальность избранной темы, оговаривается специфика материала и принципы его отбора, определяются задачи и методы исследования, его цель, описывается структура работы.

ПЕРВАЯ ГЛАВА (Семантическая структура поля «Интеллект человека» в русском языке) содержит структурно-семантический анализ изучаемого поля с целью установления принципов его организации и связей с другими полями. Прежде всего задается деление поля на две полярные области, условно обозначенные как лексико-семантические зоны «Ум» и «Глупость», а затем поочередно описывается их семантическая структура.

Обзор основных идеограмм каждой зоны предлагается в виде списка значений (с примерами), распределенных по трем группам в соответствии с тремя

основными частями речи, представленными в обсуждаемом лексико-семантическом поле. Для положительного полюса («Ум») это:

1) субстантивные обозначения абстракций и субъектов мыслительной дея
тельности: сущ. со знач. 'способность мыслить' (ум, рассудок, сообразитель
ность, диал. буки, осамка, жарг. угол. нефеш); отглагольные сущ. со знач.
'процесс мышления' (раздумье, постижение, осмысление, диал. ломанина,
жарг. всос)_; сущ. со знач. 'продукт мышления, идеальный объект' (мысль, идея,
догадка, соображение, диал. мысел, накумеки, домёк); 'компетентный, сведу
щий, образованный, имеющий знания человек' (знаток, эрудит, диал. знаха,
культурник, жарг. борода, букварь); 'интеллектуально полноценный (умный,
сообразительный, толковый и т.д.) человек' (умница, диал. баловница, глуздырь,
жарг. башкан); 'задумчивый человек' (диал. думник, жарг. брахмапутра);

2) глагольные обозначения выполняемых человеком интеллектуальных дей
ствий, а также воздействия на интеллект человека: 'самостоятельно осуществ
лять мыслительное действие' (думать, понимать, рассуждать, соображать,
задуматься, догадаться, постичь, диал. окидаться, жарг. дошурупить); 'иметь
или приобретать знания' (знать, узнавать, диал. малкать, офен. севрать); 'со
вершенствовать мыслительную способность; браться за ум' (умнеть, диал. обо-
умиться, жарг. сгнить); 'испытывать воздействие на интеллект некой идеаль
ной субстанции, находящейся извне' (пришло на ум; озарило, диал. отдало (ко
го), палось (кому что), жарг. торкнуло); 'помочь кому-л. выполнить мысли
тельное действие, воздействовать на интеллект другого субъекта' (объяснить,
втолковать, вбить в голову, убеждать, диал. натакать);

3) адъективные обозначения качеств субъекта интеллектуального действия:
'способный к мыслительной деятельности' (умный, догадливый, понятливый,
находчивый, диал. клевашной, жарг. врубчивый); 'погруженный в размышления'
(задумчивый, диал. тюмиристый); 'образованный, много знающий' (эрудиро
ванный, диал. дуркованный, познаткой, жарг. секучий).

По такому же принципу описаны отрицательно-интеллектуальные значения.

Анализ общих принципов семантической организации поля дал следующие выводы: 1) для лексико-семантического поля «Интеллект человека» характерно наличие больших синонимических рядов; 2) лексический арсенал, реализующий какое-либо значение или группу близких значений, образует отдельный сектор в составе поля; 3) каждый сектор - сравнительно с другими секторами - имеет больший или меньший номинативный «удельный вес»; 4) применительно к секторам одной лексико-семантической зоны («Ум» или «Глупость») информативен метод статистического анализа.

Выявлены закономерности семантического членения каждой зоны: а) значения лексем зоны «Ум» с высокой частотностью содержат динамическую составляющую, поскольку описывают процесс; б) слова лексико-семантической зоны «Глупость» преимущественно выполняют функцию характеризации, поэтому субстантивы занимают здесь главенствующее положение, будучи наиболее категоричными в выражении оценки, в особенности отрицательной; в) синонимический ряд существительных со значением 'интеллектуально полноцен-

ный человек’ почти не представлен в русском литературном языке, но активно разрабатывается в диалекте и жаргоне: диал. быстречик, голован, догада, ешенька; жарг. жид, продюсер и др.; чтобы выразить то же самое средствами литературного языка, потребуется использование описательных конструкций: умный / находчивый человек, сообразительный ребенок, умная женщина; г) среди наименований мыслительной способности преобладают диалектные единицы с общим значением 'ум, разум, рассудок, сообразительность' (толк, раз-мозол, алабор, арт, багмат, ён, глузд, грунт, докон, дострёмка, дошлость, мы-сел, паморок, пах, розмысел и др.); д) нередко одна лексема имеет два и более «ментальных» смысла, что свидетельствует о тесной взаимосвязи значений 'думать' и 'понимать', 'понимать' и 'знать', 'образованный' и 'умный'; е) лек-сико-семантические зоны имеют собственные ядерные значения: для зоны «Ум» - 'мыслить', для зоны «Глупость» - 'дурак'.

Описание каждой лексико-семантической зоны завершается перечислением смежных («соседних») полей, состав которых устанавливается на основании регулярно повторяющихся в дефинициях слов поля «Интеллект» сочетаний двух или нескольких характеристик человека, что наиболее характерно для диалектной семантики: 'умный и энергичный' (резака 'бойкий, энергичный, сметливый человек', востряк 'догадливый, расторопный человек', докий 'ловкий, смышленый, расторопный'), 'умный и умелый' (гусар 'смекалистый, работящий человек', вытный 'умный, деловой, старательный, добропорядочный', проворый 'сообразительный, смекалистый, умелый, деловой'), 'умный и опытный' (дотёпистый 'умный, сообразительный, опытный'), 'глупый и беспокойный' (байдака 'озорник, буян; дурак', галдарейка 'бестолковый и крикливый человек') и др.

Глава завершается изучением проблемы границ поля «Интеллект человека». Отбор лексики интеллектуальной сферы производится на семантическом основании, но иногда бывает затруднительно разграничить «чисто» интеллектуальные и прочие ментальные значения, находящиеся на периферии исследуемого поля (например, 'образованный', 'помнить' и 'забыть', 'сомневаться' и 'быть уверенным', 'компетентный', 'легкомысленный' и др.). В подобных случаях следует, учитывая семантический и мотивационный критерии разграничения, искать ответ на вопрос о том, есть ли сходство языковых репрезентаций представлений об образованности (или памяти и др.) и умственной способности. Например, о близости концептов ума и образованности говорят общие для них мотивы: "темный" (затемнелый, затемнённый, темный 'некультурный, отсталый, неграмотный'; потемистый 'умственно ограниченный, глуповатый', в голове ещё не прозвездило (у кого) 'глуп') и "твердый" (различные реализации «деревянной» метафоры). А в концепте обмана обнаруживаются метафоры обходной дороги (огибенивать 'дурачить', объехать на кривых оглоблях 'обмануть, надуть'), верчения (объюлить 'обмануть'), плетения (оплетать 'одурачивать', оботкать 'обмануть'), нехарактерные для поля «Интеллект человека». Актуализация контакта умного и глупца в ситуации обмана происходит лишь в наименованиях типа омрачать 'вводить в заблуждение, обманывать', посколь-

ку они соотносимы с представлением о глупце как о том, кто не видит, блуждает в темноте. Хотя подразумевается, что обманутый глуп, а обманувший умен, носитель языка все же ощущает суть обмана несколько иначе, чем просто взаимодействие умного и недогадливого. Следует заключить, что этот концепт обладает собственной яркой индивидуальностью и, как следствие, может быть выпущен из внимания при изучении поля «Интеллект человека».

По этому образцу каждое понятие, которое предположительно является пограничным, смежным по отношению к анализируемому полю, может быть оценено с точки зрения необходимости его рассмотрения в рамках поля либо условно выведено за его пределы. Периферийные элементы поля «Интеллект человека» находятся на различном «семантическом расстоянии» от центра. Концепты проницательности, сомнения, памяти, остроумия, образованности, компетентности составляют периферию поля «Интеллект человека», так как в них сочетаются уникальные и универсальные для других понятий того же поля черты. Хитрость, обман, фантазия, изобретательность, принятие решения, уверенность -ментальные концепты, почти не имеющие точек соприкосновения с образной фактурой поля «Интеллект» - находятся на его границе, так как имеют в качестве неосновных «интеллектуальные» семы 'умственная операция' или 'способность к умственной деятельности особого рода'.

ВТОРАЯ ГЛАВА (Лексика поля «Интеллект человека» в русском языке: мо-тивационный аспект) - реализует ономасиологический подход к словам интеллектуальной сферы и состоит из четырех разделов.

В первом разделе (Принципы обработки и интерпретации материала) излагается понимание автором используемых терминов и задается ракурс исследования. Ономасиологический подход к языковому материалу позволяет иначе, чем семантический, сфокусировать пространство поля, разбив его на другие участки. В этом случае функцию организующих центров поля выполняют, с одной стороны, мотивы, идеи, с другой стороны - предметно-тематические коды (т.е. определенные сферы отождествления, предметные «языки», опосредованно говорящие о каком-либо явлении и поставляющие «сырье» для конкретных образов, метафор, фреймов). Те и другие обнаруживают себя во внутренней форме слов и фразеологизмов, указывая, соответственно, на причину присвоения нового словесного знака объекту номинации и на арсенал средств, при помощи которых производится номинация. Наличием этих структурных единиц определены два угла зрения на объект исследования, представленные во 2 и 3 разделе данной главы.

Во втором разделе (Предметно-тематические коды, реализованные в лексике поля «Интеллект человека») изучается 14 предметно-тематических кодов, каждому из которых посвящен параграф. Лексический материал распределен по моделям номинации, принадлежащим определенному предметно-тематическому коду. Внутри кода они сгруппированы в подразделы в соответствии с образом, к которому апеллируют слова и фразеологизмы. Например, выражения масла нет в голове 'о глупом человеке' и с маслом разыскана 'глу-

пая, дурочка', имеющие разные мотивационные основания ("лишенный необходимого содержания" и "редкий, единственный в своем роде" соответственно), рассматриваются в одном подразделе кулинарно-гастрономического кода. В конце подраздела предлагается перечень мотивов, которые реализованы посредством образа, заявленного в названии подраздела: для номинативного материала с положительно-интеллектуальной семантикой - под буквой а), для номинативного материала с отрицательно-интеллектуальной семантикой - под буквой б). Этот список представляет собой, так сказать, «мотивный потенциал образа».

Среди представленных в границах одного кода моделей имеются симметричные (получившие отражение на обоих полюсах изучаемого поля) и несимметричные (характерные только для одного полюса поля «Интеллект человека» -отрицательного или положительного).

Например, в составе речевого кода представлены две симметричные и две несимметричные модели, т.е. четыре подраздела.

Первый подраздел (Мыслительная способность -речевая способность): Работа ума ассоциируется с успешной реализацией речевой способности, а нарушения речи служат симптомом интеллектуальной неполноценности человека. Положительный полюс представлен глаголом думать, располагающимся в центре поля «Интеллект человека» и первоначально не принадлежавшим к ментальным глаголам (ср. слав. *duma: 'дыхание' →> '(произнесенное) слово'). Лексема слово в источниках древне- и старорусского периодов имела значение 'ум, разум, интеллект'. Диал. глаголы гласиться 'иметься в думах, мыслиться' и изболтать 'выдумать' отсылают к процессу говорения. Глаголы ростолмовать, втлумачить, раствердить 'объяснять, растолковывать' описывают интеллектуальное воздействие на собеседника, осуществляемое при помощи речи. Слова рот и губы тоже являются знаком речевого оформления продуктов умственной деятельности: диал. набресть на рот, приплыть к губам 'прийти на ум; вспомниться', в рот не въехало 'не догадался'.

Таким образом, в наименованиях интеллектуального действия акцент делается на способности говорить как таковой, без подчеркивания каких-либо характеристик речи. Зато речь дурака не соответствует нормативам, ср. модели дурак -лишенный речевой способности (диал. немкó 'немой человек' и 'придурок'); дурак - не владеющий связной речью (двух слов связать не мочь); дурак - говорящий глупости (диал. тарарык 'глупый человек' ← тарарыкать 'говорить вздор, чепуху', жарг. ахинейщик 'дурак, тот, кто говорит глупости'); дурак -косноязычный, бормочущий (кутуй 'глупый человек' и 'неразборчиво говорящий человек', алалыка 'дурак' и 'тот, кто непонятно говорит, бормочет', ню-гайдун 'дурак' ← нюгайдать 'говорить невнятно, гнусавить') и др.

В перечисленных лексемах воплощены мотивы: а) способный говорить; отношение слова и мысли как плана выражения и плана содержания; б) неспособный говорить, молчащий; имеющий дефекты произношения, плохо говорящий.

Второй подраздел (Интеллектуальная характеристика человека - степень открытости, экстравертированность речи) включает в себя две модели: умный - скрытный, молчаливый (диал. забрать за губу 'задумать что-либо', загубина 'мысль, слова, оставшиеся невысказанными') и глупый - болтливый (диал. горлопятина 'дурак' и 'крикун, горлопан', одна голова - два языка 'о глупом', жарг. словесный понос - умственный запор и молчи, за умного сойдёшь). Мотивы: а) сдержанный; б) несдержанный; диспропорция речевых и интеллектуальных усилий.

Третий подраздел (Глупость -речевое действие, состоящее в многократном повторении одного и того же) включает слова дундук, долдон, талдон, долмат и др., которые соотносятся с глаголами со значением 'говорить беспрестанно одно и то же; болтать'. Подобные речевые действия могут приписываться противоположным участникам речевого акта: субъекту речевого действия - тому, кто бестолково твердит одно и то же, или адресату речевого воздействия - тому, кто не понимает сказанного, кому приходится повторять одно и то же несколько раз. При общности мотивировочных признаков - 'повторяемость речевого действия' и 'напрасность, бесполезность речевых усилий' - существенны различия в реконструируемых мотивационных моделях. Мотивы: не реагирующий на речевое воздействие; диспропорция речевых усилий и интеллектуальных.

Четвертый подраздел (Глупый человек - имеющий «неправильное» произношение): Особенности речи некоторых групп диалектоносителей лежат, например, в основе тамб. когокнуть 'проявить простоватость, простодушие, свойственные русскому', ср. моск. и тул. когóкать 'произносить г в окончаниях род. пад. прилагательных и местоимений'. Мотив: выделяющийся по речевым характеристикам.

Представив схему анализа на примере речевого кода, охарактеризуем кратко другие коды. Большое количество номинаций интеллектуальной сферы рассматривается в рамках физиолого-соматического кода. Дурак, например, видится лопоухим, у него узкий лоб и выпученные глаза, открытый рот и счастливое выражение лица, он высок и физически развит (диал. вислоухий 'недогадливый', лоб в два шнурка (у кого) 'о глупом человеке', лупоглаз 'ротозей; простофиля, дурак', ротопеля 'дурачок', жарг. жизнерадостный 'психически ненормальный', диал. дылда 'глупый, простоватый человек высокого роста', жарг. шварцнеггер 'культурист, не отличающийся высоким интеллектом'), умный имеет большую голову с лысиной, высокий морщинистый лоб (диал. головистый, жарг. грандиозная плешь 'умница, талант', разг. семи пядей во лбу, жарг. ум наморщить 'задуматься'). Интеллект видится носителю языка как орган: мощь интеллекта, тренировать интеллект, упражнения для развития интеллекта, напрячь ум. Умный человек имеет статус здорового (литер. здравый смысл), глупость же расценивается как болезнь (жарг. больнуша 'дурак', тяжёлый случай 'о несообразительном человеке', лечись, пока бесплатно и отдохни! 'говорится плохо соображающему человеку', паралитик, рахит, мутант 'о глупом человеке'). Представление об интеллектуальной несостоятельности людей двух возрастных категорий лежит в основе диал. ум прожить 'по-

глупеть от старости' и младоумие 'неразвитость, недогадливость'. Ум ассоциируется со способностью чувствовать (диал. чувствовать 'помнить, знать, понимать', нюхловатый 'смышленый, догадливый', провидоха 'смекалистый человек'), глупец же предстает нечувствующим, невидящим, неслышащим (диал. бесчувной 'бестолковый', слепой 'неграмотный', полусветный 'бестолковый, полоумный'). В поле «Интеллект» проявляет себя оппозиция жизнь - смерть, ср. диал. живчики в глазах ходят 'об умном, живом выражении глаз', отпетый дурак, жарг. мёртвый 'о том, кто перестал соображать'. Разрабатывается метафора зачатия и деторождения: жарг. насиловать мозги, вынашивать замысел, родилась идея.

Социальный код. Эталонно умными предстают в наивном языковом сознании политик, продюсер, медицинский работник, шахматист (диал. политико-ванный 'образованный', жарг. продюсер 'умный, сообразительный человек', медик 'сообразительный, хитрый человек', шахматист 'умник, зазнайка'). Образцово глупыми представляются поп, рабочий завода, военный (диал. два дурака: поп да петух, кто помрёт - он поёт 'о недалеком, глуповатом человеке', жарг. Дунька с мыльного завода 'неотесанная, необразованная, обычно провинциальная женщина', сварщик 'глупый, неразвитый человек', у него одна извилина, и та след от фуражки 'о глупом военном'). Использование этнонимов в качестве обозначений дурака имеет разные основания. Представитель другого этноса - это одновременно человек, говорящий на непонятном языке, и человек, не понимающий русского языка: диал. воть, турок, лопарь, орда, нерусь, жарг. татарин 'глупый, бестолковый человек'. А наличие в жаргоне «чукотской» и «африканской» темы (умный чукча, пигмей, африканское дерево 'глупый человек') объясняется представлением о невысоком уровне развития отдельных народностей. Симметричные друг относительно друга модели умный человек ← городской житель (диал. подгородник 'образованный, культурный человек', напитериться 'поумнеть') и дурак ← житель деревни (жарг. деревня, сельпо, кантри, колхоз, крестьянин 'глупый человек') воплощают идею культурно обусловленной неразвитости ума. Активно разрабатывается образ разрушенного дома: диал. Алеша ищи квартиру, жарг. крыша едет, безбашный, балка рухнула, шифер лопнул, шторка упала, дома не всё в порядке, бабушка на фронте, совсем маму потерял 'о глупом человеке'. Многие модели социального кода актуализируют момент контрастности «дурака» и социума, склонность носителя русского языка делить мир на свой и чужой.

В антропологический код включены наименования глупого человека, образованные от антропонимов; имена собственные, используемые для обозначения бестолкового, простоватого, необразованного человека имеют сильную социальную «привязку». Набор имен в диалекте и в жаргоне различается, ср. диал. Агафон, Акулина и Окулина, Алёха сельский, Алеша бесконвойный, Алюна, Ано-ха, Арина и Арьяна, Ахрамей, Липат, Макар, Максим, Маланья, Мирон, Параня Мишина, Филя тобольский и жарг. Ванька, Ваня дуб, Ваня алюминиевый, Ванька из Криворожья, Ванька с Пресни, Вова алюминиевый, Дунька и Дунька с мыльного завода, Вася по жизни, Васёк, Клава, Маруся, деловая Маша, Маша с

Уралмаша, умная Маша. Ср. случай стилизации жаргонизма под диалектное произношение: жарг. Хвеня 'о глупом, бестолковом человеке'.

Зоологический и ботанический коды фиксируют проекцию человеческих качеств, действий на представителей растительного и животного мира, которые видятся носителю языка примитивными (жарг. ботаническая особь 'примитивный, неразвитый, глупый', одноклеточный 'недалекий человек', зоологического типа (кто) 'глупый человек'). Названия домашних животных и птиц, представляющихся человеку суетливыми (как овца угарная 'о бестолковом человеке'), упрямыми (диал. ослё 'глупцы'), агрессивными (диал. царь куриный 'сердитый и бестолковый человек'), неповоротливыми (жарг. корова 'крупная, неловкая, глупая женщина') и др., с высокой регулярностью приобретают вторичные отрицательно-интеллектуальные значения. Дикие животные предстают находящимися на низкой ступени развития (жарг. гамадрил 'очень глупый человек'), легко поддающимися обману (жарг. олень 'глупый, наивный, несообразительный человек', диал. язёвый лоб 'дурак, тупица') и т.п. В рамках ботанического кода наиболее активна «деревянная» метафора, которая реализует мотивы "твердый" (диал. дубоватый 'глуповатый', жарг. самшит 'глупый человек'), "неподвижный" (балда стоеросовая 'дурак'), "пустой" (бамбук 'глупый человек, тупица').

В рамках природно-метеорологического кода активны образы ветра (диал. со сквознячком 'с придурью', полу ветер 'о молодом, еще неопытном и легкомысленном человеке') и тумана (жарг. туман 'ничего не понимающий человек'). Первый символизирует пустоту, второй - неспособность видеть. «Ландшафтная» метафора включает образы леса, поля, лужи, болота, которые задействуют признак "дикий, удаленный от центров культуры и образования": диал. как отросни из лесу 'о людях мало знающих', жарг. тайга 'глупый человек', диал. полевой 'дикий, ничего не понимающий', болотина, лужа 'глупый человек'.

Элементы мифологического кода содержатся в диал. боговать 'думать, размышлять', божеволиться 'бесноваться, сходить с ума', божий человек 'юродивый, придурковатый, идиот', анчутка 'о глупом человеке', леший 'о сумасшедшем, буйном человеке', адовщина 'темнота, невежество', раич 'придурковатый человек, дурак'. Образы Бога и черта, рая и ада могут утрачивать свою противопоставленность, выражая мотив "чужой, инакий".

В пространственном коде объединены модели, связанные с ориентацией и передвижением в пространстве. Показателен образ захвата личного жизненного пространства человека чем-то враждебным, инородным: глум нашёл, памороки хватили, неум взял, вступило в голову, бестолочью обтянуло. Ум же «сдает свои территории»: диал. ум отходит 'об ослаблении умственных способностей', отвести ум 'лишить разума'. При означивании мыслительных акций активно используются глаголы движения: мысли проносились, роились, вертелись в голове; научный подход, исходить (из чего), выводить (что); жарг. въехать 'понять' и въезжучий 'сообразительный'. Размышление описывается как попадание в какой-то локус, обычно водное пространство: погрузиться в размышления. Нарушения мыслительного процесса трактуются как отклонение от пути

(сойти с ума) и падение (диал. попасть в проруху 'утратить способность соображать', жарг. спрыгнуть 'сойти с ума').

В предметном коде представлены модели, обнаруживающие соотнесение глупости или ума с образами вещей и материалов. В положительно-интеллектуальной зоне предметные образы редки; здесь представлены книга, букварь (диал. книжный 'начитанный, ученый', жарг. букварь 'человек с широким кругозором, эрудит') и игральные карты (угол. валет 'юркий сообразительный парень'). В обозначениях глупого человека отмеченными оказываются предметы обуви (диал. упак 'несообразительный человек' ← 'валенок', жарг. тапочек, шнурок 'дурак'), головные уборы (диал. малахайник 'невежа, неуч'), сосуды и емкости (диал. чуман берестяной 'о глупом человеке'), огородное пугало (полохало гороховое 'несообразительный человек'), хлам (диал. отрёпный выбиток 'невежда, неуч'), обрубки дерева и деревянные заготовки (пень, чурбан, баклашка 'дурак'), орудия труда (диал. пест, колотушка, обух 'глупый человек', жарг. долото и зубило 'глупец'). Язык рисует глупого человека изготовленным из дерева, металла, камня, стекла, плюша (жарг. по пояс деревянный, чугунный, каменный, плюшевый 'глупый', диал. остеклеть 'не соображать').

Кулинарно-гастрономический код, имеющий, по всей видимости, солидный «возраст», представлен преимущественно фактами диалекта. Не актуализированы в жаргоне метафоры глупый человек - неудачная выпечка (диал. недопечённый 'не в уме', непропёка 'простофиля, олух', клякыш 'о недоразвитом человеке' ← 'недопеченный хлеб', непромес 'ненаходчивый, недогадливый человек') и глупый человек - тесто (диал. квашня 'простак; несообразительный человек', опара 'о неповоротливом, глуповатом человеке'). Умение печь хлеб как свидетельство в пользу того, что женщина является хорошей хозяйкой, входило в традиционную народную систему ценностей. Кроме того, в появлении подобных номинаций свою роль сыграл, по-видимому, сюжет о сотворении человека. По традиции продолжает использоваться, но не воплощается заново в жаргонных обозначениях дурака метафора глупый человек - каша (диал. каша и манная каша 'простак, простофиля', комковка 'глупая женщина'). Образы продуктов питания (масло, соль, начинка для кулинарного изделия) обладают коннотацией 'важный, существенный' и становятся знаком наличия интеллекта, ср. диал. масла нет в голове 'о глупом человеке', не до дна масляный 'об ограниченном человеке', солёный 'расторопный, находчивый', бессолый и несолёный 'глупый', ни с чем пирог 'глупый человек'. В жаргонных обозначениях интеллектуальной сферы активно используется операциональная метафора, ср. популярный мотив "способный / неспособный обрабатывать (пищу)" (производить термическую обработку продуктов, механическую обработку пищи - перетирание, измельчение). Поглощение и усвоение пищи для носителя жаргона гораздо более важно, чем ее приготовление.

Главные мотивы, реализующиеся в образах технического кода (который является, пожалуй, самым «молодым» в системе кодов), - "смещение" и "изъян, нарушение". Первый воплощен в метафоре отклонения от дороги (жарг. срули-вать, съезжать, съехать с рельс 'сойти с ума'), второй - в метафоре поломки

механизма (диал. поломаться 'сойти с ума', не пошурупило (кому) 'не пришло в голову', жарг. соображалка заржавела 'голова не работает'). В рамках последней выделяются модели, вскрывающие ассоциирование глупости с отсутствием деталей (жарг. утратить пару шариков 'сойти с ума'), с электрическим замыканием (жарг. замкнуло (у кого) 'об утрате способности соображать', пробки выбило 'о дураке'), с нарушением в работе средств связи (жарг. помехи на линии, не алло, линия обрезана 'не понимает кто что'), со сбоями в работе компьютера (жарг. файлы не сошлись у кого 'не понимает кто'), с поломкой механизма в результате смещения деталей (простореч. шарики за ролики закатились, жарг. сдвиг по фазе 'о сумасшествии', съехать /сойти с катушек 'сойти с ума'). Среди жаргонных отрицательных обозначений человека по интеллекту обособлены такие, которые образованы по модели глупый человек - механизм, вид транспорта (на основании мотива "примитивный"): жарг. дурнее пылесоса (паровоза), троллейбус, электровоз, паровоз, каток, бульдозер 'глупый человек'. Положительный полюс интеллектуальной семантики представлен скудно: жарг. шевелить колесами 'думать', винтики крутятся 'идёт мыслительный процесс', фурычить, шурупить 'понимать, разбираться в чем'.

При помощи элементов геометрического кода даются максимально упрощенные реализации мотивов. К описанию интеллектуальной несостоятельности привлекаются признаки "круглый" (разг. круглый дурак), "широкий" (диал. ширенный дурак 'о глупом человеке') как символы полноты, т.е. высокой степени проявления глупости, "прямой" (жарг. прямой 'дурак') и "квадратный" (жарг. квадрат 'крайне тупой человек') как символы примитивизма и "вогнутый" (жарг. вогнутый 'тупой') как графический аналог повреждения.

В рамках цветового кода представлена цветовая гамма, проявившая себя в обозначениях интеллектуальной сферы. Рыжий и пестрый цвет - символы за-метности дурака, его инаковости: диал. лёдрый 'непонятливый, глупый' ← 'рыжий, пестрый (о масти коров)', жарг. рыжий 'дурак'. Желтый, зеленый цвет - знак молодости: диал. паламан желторотый 'простофиля'. Серый, черный и темный сигнализируют плохую видимость: диал. темная ночь 'о необразованном человеке', черные люди 'безграмотные, невежественные люди', из серых серый 'самый темный, отсталый'. Белый цвет, косвенно представленный в «мучной» метафоре, как можно предположить, реализует мотив "меченый", ср. диал. мучным мешком ударенный, с мельником поборовши; они наводят на мысль о прочтении диал. полубелый как «обсыпанный мукой».

Третий раздел второй главы озаглавлен Мотивы, актуализированные в лексике поля «Интеллект человека». Необходимость отдельного рассмотрения мотивов вызвана тем, что лексический материал, не обладающий образностью, не должен остаться за пределами исследования (ср. диал. неправильный 'слабоумный'), а отвлечение от предметных сфер действительности дает возможность иного обобщения (без буквального прочтения образности). Выделяются мотивы разной степени обобщенности. Наибольшую степень имеют мотивационные доминанты - предельно абстрактные идеи, объединяющие многочисленные элементы какого-либо семантического поля. Мотивационные доминанты опи-

раются на сквозные мотивы, обладающие более развернутым содержанием, радиус их действия охватывает не все пространство поля, а несколько лексико-фразеологических групп, относящихся к различным сферам отождествления. Более конкретны частные мотивы, которые можно сформулировать с различной степенью детализации: от мотивационного признака, положенного в основу отдельной лексемы или фразеологизма, до признака, который объединяет какой-либо словесный ряд (синонимов, антонимов, когипонимов и т.п.). К примеру, идея антинормы, доминантная для лексико-семантической зоны «Глупость», реализуется в нескольких сквозных мотивах , в том числе в мотиве "лишенный чего-либо". Его вариантами являются частные мотивы "незавершенный" (диал. недоделок, недопеченный, недоладок, жарг. бескрышник), "частично лишенный ценного содержания" (диал. половинный дурак, малоум, умом не дошел, граблен умом), "лишенный содержимого головы" (диал. порожний). Внутри частных мотивов можно выделять еще более конкретные мотивацион-ные признаки: последний из названных частных мотивов объединяет мотива-ционные признаки "пустой" (диал. пустоколпачник, ополоумиться, ни с чем пирог, человек с ветриной), "легкий" (лёгонький умом), "чистый" (жарг. студ. стерильный, чистый 'ничего не знающий, не подготовившийся к зачету, экзамену').

В название параграфов третьего раздела вынесены сквозные мотивы и моти-вационные доминанты, среди которых есть симметричные ("энергичный - неэнергичный") и асимметричные ("чужой"). Например, параграф, описывающий сквозной мотив "энергичный - неэнергичный", состоит из двух подразделов.

Первый (Уровень интеллекта - степень подвижности) включает в себя две мотивационные модели, поскольку умный видится то быстрым, то неторопливым, а дурак - то медлительным, то чрезмерно подвижным. С одной стороны, быстрота движений символизирует энергичную деятельность человека, в частности, скорость мышления: диал. быстречик 'о способном, остроумном мальчике', моторный 'смышленый'. Признаком подвижности может выступать легкость: диал. легкомысленной 'умный, сообразительный'. С другой стороны, негативную оценку получает вертлявость, вызывающая неспособность сосредоточить внимание на мыслительных операциях (диал. вертоголовый 'глупый, пустоголовый; легкомысленный'), а также излишняя быстрота умственных действий. Диалектные лексемы скорый 'дурной', крутоумный 'поспешный в решениях; легкомысленный' вскрывают представление о том, что думать быстро - значит добиться неудовлетворительного результата, ср. диал. некруть 'человек, не делающий ничего наспех, необдуманно'. Однако более многочисленная группа лексем указывает на медлительность глупого человека. Признаки "тугой", "тяжелый" лежат в основе лексем, называющих медленно соображающего человека: тугой, тугодум, тугоплавкий, тяжелодум, тяжкодум. В описании медлительности участвует фрагмент технической метафоры, рисующий сцену остановки движения: стопор 'дурак' и т.п. В основе моделей глупый человек ← тяжелый, увесистый предмет (диал. кибас 'болван, истукан' ← 'грузило невода', булыч 'глуповатый человек' ← 'булыжник,

валун') и глупый человек ← часть ствола дерева с корнем (диал. орячина, стоит как пень, дурак стоеросовый) лежит мотив "неподвижный".

Во втором подразделе (Уровень интеллекта - ступени температурного спектра) рассматриваются особенности «температурной» мотивации. Мотива-ционный признак "высокая температура", реконструируемый для фразеологизмов бурлить решалкой 'интенсивно думать над чем-л.', чайник кипит у кого 'о состоянии переутомления при умственной работе', призван актуализировать интенсивность мыслительного действия. Сочетания типа холодный рассудок, решить на холодную голову содержат сему 'низкая температура' и манифестируют свободу от «теплоты» эмоций. Таким образом, мотивационные признаки "холодный" и "горячий", будучи антонимами, притягиваются лексико-семантической зоной «Ум». Жарг. теплый 'глупый, несообразительный человек' имеет промежуточный статус в температурном спектре и апеллирует к недавней или потенциально возможной более высокой температуре, так как любая деятельность и вообще жизнь связывается с повышением температуры, ср. кипучая деятельность; жизнь чуть теплится 'очень слаб, близок к смерти'. Наконец, обозначение противоположной кипению крайней отметки - очень низкой температуры - тоже задействовано в выражении отрицательно-интеллектуальной семантики (как дурак с морозу и др.) и призвано актуализировать сему 'застывший', имеющую устойчивую коннотацию неподвижный, ср. застыть от удивления, застывший взгляд. Из четырех ступеней температурного спектра три (температура кипения, теплота и мороз) описывают интеллектуальную деятельность с точки зрения ее достаточной или недостаточной энергичности.

Подобным образом в этом - третьем - разделе второй главы представлены следующие мотивы: упорядоченный / хаотичный, смешанный; устойчивый / смещающийся, отклоняющийся; энергичный / неэнергичный; имеющий что-л. в достатке / лишенный чего-л.; способный / неспособный выполнять свои функции; хороший / плохой, негодный; эволюционирующий / деградирующий; примитивный; чужой.

В четвертом разделе (Мотивационная организация поля «Интеллект человека» в этнолингвистическом аспекте) обсуждаются возможности изучения этнокультурного потенциала интеллектуальной лексики.

Такой аспект анализа предполагает, во-первых, реконструкцию культурного фона, сопутствовавшего появлению отдельных слов и выражений. Так, интересны выражения черта в зеркале увидеть и себя в зеркале не видеть 'сойти с ума', «прямое» прочтение которых (= так ненормален, что в зеркале видит черта вместо себя /не видит ничего) модернизирует представления, связанные с символикой зеркала в славянской народной культуре: зеркало считается «нечистым», опасным предметом, атрибутом и локусом нечистой силы; ср. также представления о том, что дьявол может «снять» образ смотревшегося в зеркало человека, делая его своей жертвой. Очевидно, обрядовая практика и верования такого рода повлияли на появление рассматриваемых идиом.

Во-вторых, определенную этнокультурную информацию может дать изучение диапазона варьирования образного основания лексических единиц в какой-либо этнической или социальной среде (к примеру, растительная метафора расширяется в жаргоне за счет включения образов ярких, необычных или редких растений: баобаб 'тупица', эдельвейс 'психически ненормальный человек' и др.).

В-третьих, необходимо осуществлять поиск глубинных этнокультурных «сигналов», которые скрываются в самих закономерностях организации мо-тивационной структуры данного поля. Такие закономерности прослеживаются как на уровне системы кодов (уровне внешней мотивации), так и на собственно мотивном уровне (внутренней мотивации).

Говоря об организации системы кодов, важно выстроить иерархию кодов, выявить их сравнительную продуктивность, которая имеет социальную, пространственную и временную детерминированность. Набор кодов, специфичный для каждой формы существования русского языка, способен дать самую общую информацию о языковой картине мира его носителя. Так, диалект очень активен в использовании природно-метеорологического, мифологического, речевого, физиолого-соматического, цветового кодов, в то время как жаргон - технического, социального, геометрического. Универсальными для разных форм существования русского языка являются антропологический, зоологический, ботанический коды, пространственный, предметный, кулинарно-гастрономический.

В ходе анализа лексики поля «Интеллект» вырисовываются ключевые образы традиционной русской культуры: дом, дорога, труд, продукты и приготовление пищи, в особенности стряпня, выпечка; большую аксиологическую нагрузку несет речь человека. Значимость образа дома (причем дома не движущегося, а статичного) - знак оседлости народа-номинатора; показательно, что в лексемах, описывающих интеллектуальную неполноценность человека, запечатлены ситуации отсутствия дома и разрухи в доме. В русских говорах большое внимание уделяется образу калитки (калитка отворёна 'о придурковатом человеке', как плохой плетень 'о нерасторопном, бестолковом человеке'). Для носителя диалекта распахнутая калитка - это значимое и особо выделенное проявление рассеянности; открытая калитка может привести к таким серьезным последствиям, как потеря урожая, который будет вытоптан зашедшей в огород или на поле скотиной. Характерно, что в концепт дома включается и семья (совсем маму потерял, бабушка на фронте, никого нет дома 'о глупом человеке'). В ситуации отсутствия родственников, используемой для описания интеллектуальной неполноценности человека, в первую очередь отмечаются родственники по женской линии: хранительнице очага нет места в разрушенном доме.

В традиционной культуре обнаруживается концепт опасного бездорожья. Дороги и дураки связаны частными мотивами "смещения" (отклонение от дороги: спятить), "беспорядка" (блуждание по кругу, плутание: в трех соснах заблудиться), "дикости, бескультурья" (непроходимые места, глушь, бездорожье: болотный, подкокорник). Можно предположить их тесную взаимосвязь с

мифологическими представлениями об опасностях, которые таит лес - место обитания нечистой силы, способной «водить» человека, сбивая его с дороги.

Безусловной ценностью в традиционной картине мира является труд. Праздность (диал. досужий 'глупый, бестолковый'), нежелание работать (диал. лоз-бень 'о глупом, ленивом человеке', локас 'неумелый, глупый человек') и неумение организовывать свой труд (сарат. кулемес 'деятельный, но бестолковый человек' - от кулемесить 'делать что-либо нелепое, несуразное') приписываются глупому человеку, в то время как расторопность (диал. на камню дыру вертеть 'об умелом, расторопном, умном человеке'), предприимчивость (делец 'деловой умный человек') и умение извлекать выгоду (диал. добычной 'смышленый, проворный') свидетельствуют об уме.

Для этнолингвистического анализа на уровне системы кодов (внешней мотивации) значима также логика взаимодействия кодов друг с другом: закономерности притяжений и эстафет имеют определенную этнокультурную обусловленность. Например, в группе диалектных слов, реализующих «обувную» метафору (как сибирский валенок 'глупый, неумный человек', чупак 'невежа, «темный» человек' ← 'негодная обувь', опорина 'о недалеком человеке', отопок полевой 'о темном, необразованном человеке' ← отопок 'старая изношенная обувь' и др.), обнаруживается явственное взаимодействие с моделью «дурак ← хлам, мусор», тоже весьма популярной в говорах (мякинная голова 'глупый, дурной человек', шума 'тот, у кого недостаточно развиты умственные способности' ← 'мусор; мякина, отходы при молочении зерна', опарыш 'глуповатый человек' ← 'пришедший в негодность банный веник'). Если в «обувной» метафоре потенциально присутствует сема низа, контакта с землей (обувь наиболее «удалена» от головы и является своеобразным антиподом последней), то подключение к ней «мусорной» метафоры обусловлено общим прагматизмом традиционной картины мира, для которой плохое может концептуализироваться как негодное в хозяйстве. Показательно, что жаргон, где обувная метафора тоже встречается, не дает случаев взаимодействия ее с «мусорной» (ботинок 'тупица', калоша 'растяпа, дурак', стелька 'глупый человек', туфля 'дурак, тупица, растяпа', тапочек 'дурак, идиот, недотепа'; ср. также на уровне подошвы (объяснить что-л.) 'предельно просто и доступно'). Более того, «мусорные» образы в жаргоне вообще очень редки и почти не вовлекаются в сферу обозначений человека по интеллекту.

Работа на уровне внутренней мотивации предполагает анализ соотношения мотивационных доминант, сквозных и частных мотивов номинации. Поле «Интеллект человека» базируется на шести мотивационных доминантах: "норма" и "антинорма", "примитивность" и "чуждость", "интенсивность проявления признака или действия" и "каузированность интеллектуальных состояний".

Первые две доминанты составляют пару, симметрично отраженную в двух лексико-семантических зонах изучаемого поля. Идея антинормы, лежащая в основе подавляющего большинства языковых фактов с отрицательно-интеллектуальной семантикой, проявляет себя в следующих сквозных мотивах: "отклоняющийся, смещающийся", "неспособный выполнять свои функции",

"неэнергичный", "лишенный чего-л.", "смешанный, хаотичный", "негодный", "деградирующий". Мотивационная доминанта "норма", наличествующая в лек-сико-семантической зоне «Ум», реализована в сквозных мотивах "устойчивый", "способный выполнять свои функции", "энергичный", "имеющий что-л. в достатке", "упорядоченный", "позитивно оцениваемый", "эволюционирующий". Как можно заметить, симметрия наблюдается и между сквозными мотивами, реализующими идею нормы и антинормы: устойчивый - смещающийся и т.д.

Две другие мотивационные доминанты - "примитивный" и "чужой" - участвуют в организации лексико-семантической зоны «Глупость». Потенциально возможные контрастные доминанты "сложный" и "свой", должные присутствовать в лексико-семантической зоне «Ум», практически не запечатлены в лексических и фразеологических единицах русского языка.

Наконец, мотивационные доминанты "каузированность интеллектуальных состояний" и "интенсивность проявления признака или действия" являются общими для обеих лексико-семантических зон. Например, качественное изменение (отрицательное или положительное) интеллектуальных способностей человека происходит в результате поедания чего-л., удара, проникновения чего-л. в голову. Ср., с одной стороны, диал. облопаться 'сойти с ума', объесться белены / бесюки 'обезуметь', пехнутой 'ненормальный', мухи в голове 'о глупом человеке' и, с другой стороны, диал. [как] вороньи (сорочьи) яйца (ягоды) есть 'о человеке, способном предугадывать что-либо, дальновидном', толнуть в голову 'прийти в голову (о мысли)', встрелило 'пришло на ум'. Высокая степень (интенсивность) проявления признака глупый описана при помощи элементов пространственного (дурье гнездо), физиологического (глупый всем ростом, петый дурак), природно-метеорологического (дубовая роща), геометрического (круглый дурак) кодов и количественной метафоры (квадрат в квадрате). Интенсивность мыслительных действий запечатлена в диал. лютый 'смышленый, догадливый', ломанина 'умственная работа'.

Мотивы имеют обычно различную продуктивность. Первые две мотивационные доминанты, симметрично отраженные в поле «Интеллект человека», несопоставимы с прочими по своей продуктивности. Ср. мотивационную доминанту с более низкой продуктивностью: чуждость дурака отмечена при помощи элементов мифологического (святуха, божий человек, преподобный, райка, черта в зеркале увидеть, леший), социального (юродивый, житель соседней области, чужеземец, носитель чужого языка), цветового (рыжий) кодов.

Так же обстоит дело с продуктивностью сквозных и частных мотивов. Например, в положительно-интеллектуальном пространстве изучаемого поля сквозной мотив "способный выполнять свои функции" охватывает несоизмеримо большее количество лексики, чем, скажем, сквозной мотив "устойчивый". Наряду с высокопродуктивными частными мотивами движения (диал. пошевеливать в голове и ворочать варганкою 'думать'), достижения цели (достре-миться 'догадаться, смекнуть', дохожий 'находчивый'), адекватного восприятия и реагирования (диал. чувствовать 'помнить, знать, понимать') и т.п., эксплицируются и малопродуктивные частные мотивы: опасность ума и знаний

отражена в мифологическом коде (ён 'ум', жарг. сатана 'умный следователь') и в зоологическом (жарг. тигрица), сила ума - в предметном коде (козырь 'об умном, самостоятельном человеке, независимом в суждениях и поступках').

Относительно этнокультурной маркировки мотивов следует сказать, что она становится заметной при пошаговом прохождении «лестницы» мотивов: если идея антинормы имеет минимальную степень маркированности, то отдельные конкретизирующие ее мотивы дают определенную этнокультурную информацию, которая прочитывается в свете установок, выработанных образом жизни народа (ср. вывод о том, что нормой для русского человека является наличие «статичного» дома, порядка в нем и семьи). Понятно, что этнокультурный «вес» мотива обратно пропорционален степени его обобщенности: моти-вационные доминанты имеют минимальную этнокультурную значимость, а частные - выраженную более ярко.

Метафоры и мотивы существуют в языковых фактах в неразрывном единстве. При моделировании поля главенствующая роль должна отводиться мотивам. Они первичны, они лежат в основании метафор, являются базовыми элементами, фундаментом, на котором зиждется замысловатая постройка, выложенная из кирпичиков-метафор.

В ЗАКЛЮЧЕНИИ синтезирована когнитивно-значимая информация, полученная при помощи двух разных видов анализа, предложены некоторые выводы общего характера и представлены языковые портреты ума и глупости.

Концептуальную модель поля можно представить в виде четырехгранника, основание которого составляет множество языковых единиц, описывающих интеллект человека, а три другие грани - разные возможности рассмотрения одного и того же объекта. Сквозь каждую грань видны определенные структурные единицы, мелкие и крупные, связанные отношениями включения (семы : семантические сектора, метафоры : предметно-тематические коды, мотивы : мо-тивационные доминанты). Пространство внутри четырехгранника мы определили бы как корпус когнитивной информации об объекте исследования.

В центре лексико-семантической зоны «Ум» находится способность человека выполнять свои функции, т.е. наиболее важной следует считать динамическую составляющую в семантике и мотивации лексем. Согласно норме, движению предъявляются такие требования, как энергичность, интенсивность действия (жарг. бурлить решалкой 'интенсивно думать над чем-л.'), скорость (диал. моторный 'смышленый') и результативность (жарг. и простореч. въехать, доехать, дойти, догнать, домчать, допереть 'понять'). Мыслительное действие ассоциируется с такими действиями и процессами, как: 1) шевеление, движение (органа или неких идеальных сущностей): рогом шевелить / шерудить, шарики крутятся; мысли роятся в голове, пронеслась мысль, мысли мелькали в голове; 2) манипуляция с предметом, обработка его: разжевать, схватывать (как собака, кошка, щука); 3) успешное целенаправленное продвижение по пути: научный подход, выходит (что), достремчивый; 4) физиологический процесс: вынашивание и рождение ребенка (вынашивать идею); 5) усвоение пищи (голова не переваривает); 6) вегетация растений: заронить мысельцы, созрела идея;

7) восприятие органами чувств: чукавый, нюхловатый, ухо с глазом, провидли-вой; 8) обмен ресурсами: обмен мыслями, набраться ума, добывать / передавать знания; 9) работа механизма: шарики крутятся; 10) синкретичное единство мыслительного и речевого действия: изболтать 'выдумать'.

Мыслительная способность метафоризируется как (а) вместилище с неким содержимым, ценным или упорядоченным, (б) основа, суть, (в) управляющий центр, (г) исполнительный орган. В русском литературном языке ум - это ресурс (обмен мыслями) и орган (тренировать интеллект, здравый смысл); в русских говорах он предстает как опора (грунт 'толк, разум', крепкий умом 'разумный, рассудительный'), порядок (алабор 'ум, рассудок') или ценный продукт (не до дна маслен 'о глупом'); в жаргоне и просторечии - это механизм (калькулятор 'голова, мозг'). Универсальными оказались представления об уме как центре и хозяине, очень близкие друг другу по реализации мотива "главный, главенствующий", ср. образы хозяина мира нечистой силы (ён, сатана), правителя (простореч. без царя в голове 'о глупом'), административных органов (диал. сельсовет работает 'голова соображает', сельсовет списан 'о глупом', кремлёвская голова 'об умном', синодчица 'умная, сообразительная женщина', сенатик 'неглупый молодой человек с претензиями на ученость').

Интеллектуальная неполноценность же предстает как (а) лишение, обде-ленность, (б) отсутствие содержания, (в) наличие негодного или смешанного содержания, (г) вообще хаос, неясность, (д) неустойчивость. Носитель жаргона склонен видеть ее суть в примитивизме, а для картины мира диалектоносителя более характерно настороженное отношение к интеллектуальной неполноценности человека: он подозревает в безумии высший промысел или результат опасного вмешательства в жизнь человека чужой силы, признавая тем самым существование - наряду со своим понятным, прагматически ориентированным миром -другого пространства, в котором есть место всему тому, что необъяснимо и непригодно в жизни. Разного рода колебания - шатание, начало движения в результате утраты опоры, отклонение от траектории движения, обратное движение - тревожные сигналы, которые маркируются как антинорма, получают неодобрение (ср. земля уходит из-под ног) и приспосабливаются для описания аномалий вообще, а в частности - интеллектуальной неполноценности человека.

Исследование показало, что результаты рассмотрения с двух сторон указанной группы лексики смыкаются, совпадают на уровне выявляемых когнитивных пропозиций. Комплексная характеристика поля «Интеллект» подразумевает демонстрацию когнитивной общности результатов, полученных в рамках семасиологического и ономасиологического подходов, примененных к исследованию лексики интеллектуальной сферы. Настоящая работа не имеет целью представить глупость характеристической для русского человека, национально-специфичной чертой, впрочем, равно как и ум. Мы попытались провести поиск базовых когнитивных структур, таких элементов, которые лежат в основе языковых образов, предполагая, что эти элементы есть самая неподвижная, устойчивая, неизменная часть наших представлений об уме и интеллектуальной неполноценности .

Основное содержание диссертации отражено в следующих работах:

1. Интеллектуальная неполноценность человека в изображении русского
языка // Актуальные проблемы лингвистики: Мат-лы ежегодн. регион. науч.
конф. Екатеринбург: УрГПУ, 1998. С. 43–44.

2. Интеллектуальная неполноценность человека в зеркале русского языка:
новые семантические модели //Лингвистика: Бюллетень Уральского лингвисти
ческого общества. Екатеринбург: УрГПУ, 2001. Вып. 6. С. 22-29.

3. Концептуальная оппозиция свое - чужое в обозначении интеллектуаль
ной деятельности человека // Лингвокультурологические проблемы толерант
ности: Тез. докл. Междунар. науч. конф. Екатеринбург: УрГУ, 2001. С. 84-87.

4. Об особенностях языкового представления идей интеллектуальной непол
ноценности человека (на материале русских народных говоров) // Сельская Рос
сия: прошлое и настоящее: Докл. и сообщ. 8-й рос. науч.-практ. конф. М.: Энцик
лопедия российских деревень, 2001. С. 196-199.

5. К вопросу о симметричных мотивационных моделях (на материале рус
ской диалектной лексики со значением оценки интеллекта) // В.И. Даль и рус
ская региональная лексикология и лексикография: Мат-лы всерос. науч. конф.,
посвящ. 200-летию со дня рождения В.И. Даля. Ярославль: ЯрГПУ, 2001. С. 96-
99.

6. Опыт установления границ концептуального поля «Интеллект» в лексике
русских народных говоров // Материалы и исследования по русской диалекто
логии. I (VII). М.: Наука, 2002. С. 277-286.

7. Метафора температуры в концептуальном поле «Интеллект человека» //
Лингвистика: Бюллетень Уральского лингвистического общества. Екатерин
бург: УрГПУ, 2002. Т.8. С. 33–40.

8. Вегетативная и физиологическая метафора в лексике концептуального
поля «Интеллект человека» // Язык. Система. Личность. Языковая картина мира
и ее метафорическое моделирование: Матер. докл. и сообщ. Всерос. науч. конф.
25-26 апреля 2002. Екатеринбург: УрГПУ, 2002. С. 70-73.

9. Метафора зрительного восприятия в концептуальном поле «Интеллект
человека» // Ономастика и диалектная лексика. Екатеринбург: УрГУ, 2003.
Вып. 4. С. 64-77.

10. Семантическая структура поля «Интеллект человека» в русском языке //
Язык. Система. Личность. Екатеринбург: УрГПУ, 2003. С. 108-119.

Ермакова Е.Е. Художественная перспектива в поэзии И. А. Бунина: Автореф. дисс.... канд. филолог. наук: Спец. 10.01.01 - рус. лит. /Ермакова Е.Е.; Науч. рук. Мешков Ю. А. -Тюмень, 2003.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Актуальность темы исследования. Творчество Ивана Алексеевича Бунина неизменно вызывает исследовательский интерес: проводятся конференции, публикуются монографии и статьи, защищаются диссертации. Но, тем не менее, по признанию Ю. Мальцева, Бунин остается "одиноким и до конца не разгаданным" писателем^¹.

В научных трудах буниноведов, с нашей точки зрения, все еще недостаточное внимание уделяется поэтическому наследию художника. Бунин-прозаик, вольно или невольно, заслонил собой Бунина-поэта, хотя сам мечтал об обратном. А. Бахрах записывал: "Бунин . . . неизменно хотел, чтобы его в первую очередь считали поэтом, а как раз его поэзию как бы не признавали или признавали с оговорками. <...> Не этим ли объясняется, что он любил издавать свои рассказы в одном томе со стихами?”'. Вторит ему Г. Адамович, встречавшийся с Буниным в эмиграции: "Он не считал себя прозаиком, который тоже пишет и стихи, как, например, Тургенев, нет, он придавал своим стихам очень большое значение и с горечью должен был сознавать, что как поэт остался в тени"'.

Бунин начал свой творческий путь именно как поэт, а буниноведение ведет свои истоки от рецензии 1892 года на сборник "Стихотворения 1887-1891 гг." (Орел, 1891). Однако не следует отрывать изучение поэзии Бунина от работ, посвященных его прозе. В настоящем исследовании мы руководствуемся единством этих сторон творчества писателя.

Охватить все работы, посвященные творчеству Бунина, невозможно. Их высокий уровень был определен еще в начале ХХ века — трудами критиков Ф. Батюшкова, В. Саводника, Ю. Айхенвальда, писательской критикой А. Блока, М. Волошина, М. Горького, В. Брюсова, К. Чуковского, В. Ходасевича, философской критикой Ф. Степуна. Неоднолинейность развития буниноведения, вызванная внелитературными факторами, была преодолена к середине 50-х годов во многом благодаря К. Паустовскому и A. Твардовскому. Сегодня "золотой фонд" буниноведения составляют труды А. Бабореко, О. Бердниковой, Т. Двинятиной, Л. Долгополова, Л. Колобаевой, Л. Крутиковой, Ю. Мальцева, О. Михайлова, Н. Пращерук, О. Сливицкой, Р. Спивак, М. Штерн и других.

Мальцев Ю. Иван Бунин. 1870-1953. Франкфурт-на-Майне — Москва: Посев, 1994. С. 5. ' Бахрах А. В. Бунин в халате. М.: Согласие, 2000. С. 220. 'Адамович Г. Бунин. Воспоминания //Знамя. 1988. #4. С. 184.

Новизна. Мы рассматриваем поэтические тексты Бунина как единое целое, к чему подводит, в частности, способ публикации им своих стихотворений. На фоне сборников символистов с от- дельными названиями-"темами" у Бунина сложилась иная система. Суть ее — в расположении стихотворений в отдельных сборниках по хронологии и без своей "темы" (исключение составляют ранние — "Под открытым небом", "Полевые цветы", "Листопад"). Так, при издании томов стихотворений в Собраниях сочинений (издательства "Знание", "Общая польза", "Парус") на обложках было обозначено просто: "Стихотворения", 1903 год; "Стихотворения 1903-1906" (1906 год), "Стихотворения 1907 rr." (1908 год) и т. п. В Собрании сочинений издательства "Петрополис" стихотворения были помещены в конце нескольких томов. Любил Бунин публиковать стихотворения вместе с прозой. Нет разделения на "темы" в итоговом сборнике "Избранные стихи" (Париж, 1929). Не вернулся Бунин и к объединению некоторых стихотворений в циклы'.

Что же объединяет стихи Бунина? Бунин во многих своих произведениях называл пространство, время и форму в их единстве важнейшими составляющими мышления человека о мире и о себе. Именно эти категории мы выделяем в творчестве Бунина и рассматриваем их как целое (коррелирующие категории).

Целью исследования является реконструкция художественного "триединства", пространства, времени и формы как элементов, конструирующих бунинский Антропокосмос.

Поставленная цель опирается на следующие задачи: • на основании "биографического" и "художественного" Текста Бунина выстроить модель Антропокосмоса (представления о Мире и Человеке), выявить ее историко-генетические связи;

¹ Историю бунинских публикаций см.: Баборенко А. К. Комментарии // Бунин. И. А. Собр. соч, : В 6 т. М.: Художественная литература, 1987- 1988. Т. 1. С. 576-636.

Саакянц А. Примечания// Бунин И. А. Стихотворения. Рассказы. Повести. М.: Художественная литература, 1973. С. 499-523.

• проследить, как "работает" эта модель в поэзии Бунина, вычленить "конструкты", "монтирующие" ее, охарактеризовать "внутреннее наполнение" модели (ее "атрибуты"), в том числе через пространственный Тезаурус (семантическую парадигму), представленный нами в Приложении.

Методы исследования. Поставленная цель и задачи предполагают сочетание элементов системного, типологического и историко - генетического подходов к анализу литературных явлений. Мы привлекаем также метод количественного подсчета для составления пространственного Тезауруса поэзии Бунина.

Объектом настоящего исследования стало поэтическое творчество Бунина: мы обращаемся не только к "каноническим" стихотворениям Бунина, но и к самым ранним стихотворениям, и к не включенным в Собрания сочинений автором, и к переводам. Мы привлекаем также прозаические произведения, восстанавливающие "чудесную личностную историю" (А. Ф. Лосев) Бунина, "выплеснутую" в единого героя с его особым пониманием пространства, времени, формы. В поле нашего внимания попадает также и так называемый "биографический" Текст, восстанавливаемый по воспоминаниям родных, близких, друзей, учеников, среди которых выделим концептуальные для нас "Жизнь Бунина, 1870-1906" и "Беседы с памятью" В. Н. Муромцевой-Буниной, "Грасский дневник" Г. Н. Кузнецовой, "Бунин в халате" А. В. Бахраха.

Предметом исследования становится реконструкция бунинского Антропокосмоса, "через" который мы постигаем художественные пространство, время и форму как доминанты, объективирующие модель Мира и Человека в "книге жизни" Ивана Алексеевича Бунина. Объединяя эти категории мышления человека о мире и о себе, ставя их в один ряд, мы идем вслед за самим Буниным. Так, в "Книге моей жизни" неоднократно повторяется мысль, более определенно высказанная в конце заметки: "Печаль пространства, времени, формы преследует меня всю жизнь"'. Что здесь важно для понимания единства "пространства-время-формы"? Во-первых, распространение Буниным категорий пространство, время, форма на всю жизнь и все творчество. Это дает нам возможность и право подходить к поэзии Бунина как к единому целому, видеть в его ранних и зрелых стихах реализацию одной "структуры". Во-вторых, заявлено эмоциональное отношение Бунина к трем доминантам своего творчества - "печаль", задается единая модель поведения, жизненной и творческой стратегии, расшифровывающейся ниже в заметке так: "И всю жизнь, сознательно или бессознательно. Я то и дело преодолеваю их". Преодоление рамок, пределов, границ,

граней - ради выхода в "огромные пространства места и времени", ради приобретения чужого и претворения его в "себе"¹. С помощью пространства, времени и формы человек, по Бунину, мыслит и объективирует свои представления на Универсум. Путь человека (на "примере" Льва Толстого в "Освобождении Толстого") строится на "все большем о большем подчинении себя этим формам и потом опять освобождении от них…"¹. Эта "связка" пространство, время, форма - не выделялась исследователями в творчестве Бунина.

С нашей точки зрения, анализ бунинских текстов требует введения такого интегративного термина как "художественная перспектива", понятия "универсального плана", "предельного", "пограничного", соединяющего разные уровни художественного целого и позволяющего следовать воле Бунина, постулирующего нераздельность Человека и Мира, "сходящихся" через призму пространства, времени и формы.

Необходимо представить методологическую основу нашего исследования, рассмотрев "семантическое ядро" (П. Рикер) термина "художественная перспектива". В современном литературоведении термин "перспектива" мы находим в исследованиях многих ученых: Д. С. Лихачева, Б. А. успенского, М. Л. Гаспарова, Г. М. Фридлендера, А. П. Казаркина, В. С. Непомнящего. В искусствоведении этой проблемой занимались П. А. Флоренский и Б. В. Раушенбах. Собственно, перспектива - термин изобразительного искусства. В художественной энциклопедии находим такое определение: перспектива -"система изображения объемных тел на плоскости, передающая их собственную пространственную структуру и расположение, в том числе удаленность от наблюдателя"'. Таким образом, в живописном произведении перспектива передает изображение формы предметов, вещей в пространстве картины. Форма тесно связана с пространственной структурой, "схемой", "сектой" картины. В словаре В. И. Даля мы находим и переносное определение с темпоральной семантикой: перспектива — "все, чего ждет и чает человек впереди, чего может, по соображеньям своим, надеяться от судьбы, участи, счастья"'. Среди литературоведов нет единого понимания термина "перспектива", многие употребляют его в переносном смысле. Ближе всех нам позиция М. Л. Гаспарова; к "пространственной перспективе" Гаспаров "присоединяет" "временную перспективу" (планы прошлого, настоящего, будущего)'. В итоге мы для себя формулируем рабочее определение: перспектива в "плоскости текста" — единство пространства, формы и времени.

В анализе поэтического текста мы не придерживаемся только какой-то одной методики, а берем все то лучшее, что создано в нашем литературоведении Л. Я Гинзбург,

¹ Иван Бунин: [Сб. материалов]. Кн. 1. С. 386.

¹ Бунин И. А. Собрание сочинений: В 6 т. М.: Художественная литература, 1987-1988. Т. 6. С. 5. В

дальнейшем цитируется это издание с указанием в скобках тома и страницы.

Ю. М. Лотманом, М. Л. Гаспаровым, лингвистами В. А. Лукиным, Ю. В. Казариным, Л. В. Лисоченко4 и некоторыми другими.

Публикация и апробация. Основное содержание диссертации отражено в ряде статей, опубликованных в печатных и интернет-изданиях. Отдельные положения диссертации излагались и обсуждались на конференции "Славянские духовные традиции в Сибири". Результаты исследования были представлены кафедре русской литературе Тюменского государственного университета.

Практическая значимость исследования. Материалы диссертации могут быть использованы в вузовском преподавании по истории и теории литературы, для спецкурсов и спецсеминаров, при составлении учебных пособий. Тезаурус и опыт его составления, надеемся, найдут свое применение для комментариев к стихотворениям И. А. Бунина.

Структура и объем диссертации. Работа состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы и приложения. Список литературы включает 219 наименований. Общий объем 198 страниц. Тезаурус — 76 страниц.

' Популярная художественная энциклопедия: Архитектура. Живо- пись. Скульптура. Графика. Декоративное искусство. М.: Советская

эн- циклопедия, 1986. Кн. 2. С. 116.

'Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. /Репринт. М.: Русский язьпс, 1989-1991. Т. 3. С. 102,

¹ См: Гаспаров М. Л. Композиция пейзажа у Тютчева // Избранные труды. Том 2. О стихах. М.; Языки русской культуры, 1997. С. 332-

361,

' См,: Гинзбург Л. Я. О лирике. М.: Интрада, 1997; Лотман Ю. М. Анализ поэтического текста. Струкутра стиха. Л.: Просвещение, 1872;

Гаспаров М. Л. О русской поэзии: Анализы, интерпретации,характери- стики. СПб: Азбука, 2001; Лукин В. А. Художественный текст:

Основы лингвистической теории и элементы анализа, М.: Ось-89, 1999; Казарин Ю. В. Поэтический текст как система. Екатеринбург:

Изд-во Уральск. ун-та, 1999; Лисоченко Л. В. Лингвистический анализ художественного текста. Таганрог: Изд-во Таганрогск. ун-та,

1997.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновываются актуальность и новизна исследования, определяются цель и задачи, очерчиваются объект и предмет (границы материала), теоретико-методологическая база работы.

Первая глава "Бунинский Антропокосмос: представления о Мире и Человеке" посвящена рассмотрению жизни и творчества Бунина в их единстве через призму пространства, времени и формы. В "Книге моей жизни" Бунин писал: "Во все времена и века, с детства до могилы томит каждого из нас неотступное желание говорить о себе — вот бы в слове и хотя бы в малой доле запечатлеть свою жизнь...”'. Жизнь, запечатленная в Книге (Слове), дает нам право интерпретировать все произведения Бунина как звенья его "чудесной личностной истории". В этой главе мы обращаемся к прозаическим произведениям Бунина, художественным, автобиографическим и биографическим, среди которых рассказы "Братья", "Перевал", "Ночь", "Цифры", "Воды многие", цикл "Тень

Птицы", книги "Освобождение Толстого", "Жизнь Арсеньева", "О Чехове", "Дневники", воспоминания В. Н. Муромцевой-Буниной, Г. Н. Кузнецовой, А. В. Бахраха и другие.

"Теоретически" более четко бунинская модель Человека и Вселенной представлена в "Освобождении Толстого". Эта книга— автокомментарий и автоинтерпретация собственных жизни и творчества. В "Освобождении Толстого" Бунин "выстраивает" особую лестницу трех модальностей бытия через призму пространства, времени и формы. Каждая из ступеней-модальностей на этой духовной лестнице соответствует в антропокосмосе Бунина определенному типу человека, а продвижение с одной ступени на другую — "фазису", периоду Пути жизни. Первый, самый низший этап (ступень-модальность): пространство — "дом", "селение", "Рим", "семья", время — настоящее, сиюминутное, временное; форма — "я", рамки своего тела, своих потребностей. Второй, срединный: пространство — "мир", "весь земной шар"; время — "расширенное", включающее настоящее и прошлое; форма — познание других людей. И, наконец, высший, третий этап, достигнуть который дано лишь избранным, "поэтам, художникам, святым, мудрецам" (Т. 6. С. 41), этап "освобождения", когда не остается "не только ни града, ни отечества, но даже мира" (Т. 6. С. 5),происходит "растворение", "преодоление" пространства, времени, формы и соединение души человека с Атманом, Вечным, Единым, Целым. Мы восстанавливаем возможные источники этой теории Бунина и обнаруживаем ее корни в мировых религиях — иудаизме, буддизме, христианстве, суфизме. На этой "лестнице Бунина" располагаются герои прозаических произведений Бунина, от господина из Сан-Франциско до Алеши Арсеньева, составляющие шкалу-иерерхию, где есть герои "внутреннего движения" (Д. Максимов), Пути, и те, кому Путь не ведом. Так, отказываются от собственного дома, семьи Алеша Арсеньев, Чехов, "разоритель" Л. Толстой, сам Бунин, превративший отсутствие дома в "стиль" (А. Бахрах). Так, в разорении дома Толстым, по Бунину, не только "сознательность", но и обреченность, безумство, "непонятность". Не раз вводит Бунин в свои произведения подобных "безумцев", "подлинных" юродивых, среди которых "мужицкие Иовы" Иоанн Рыдалец, Шаша из рассказа "Я все молчу", "мещанский Иов" землемер из "Белой лошади", "дворянские Иовы" Николай Алексеевич из "Темных аллей", Лев Толстой. С Иовом сравнивал себя сам Бунин. Выстраивая эту "галерею Иовов", включая себя в их число, Бунин подчеркивает свойственную русской душе черту разорения "дома", "семьи", выхода из "селения", Все эти "юродивые" вместе с разорением дома обретают то, что недоступно, скажем, господину из Сан-Франциско, — "весь мир", они откликаются

¹ Иван Бунин: [Сб. материалов]. Кн. 1. С. 382.

на "зов пространства", будь то скитания по ярмаркам русских деревень или путешествия в экзотические страны на комфортабельном корабле. "Бродниками", расширяющими границы пространства, времени и формы, становятся Алеша Арсеньев, Чехов, сам Бунин, многие другие герои Пути. Так, "Жизнь Арсеньева" кончается расставанием с Ликой, "домом", "семьей", обретением смысла жизни в бродничестве, в пространстве и времени всего мира, в преодолении своего "я" через писательство. Алеша обретает новую "модальность", вступает в новый "фазис" жизни, что ознаменовано его фразой в конце книги: "На все я смотрел теперь другими глазами" (Т. 5. С. 245).

Интересно провести наблюдения над возрастом многих героев Бунина и самого писателя. Трем этапам соответствуют три тридцатилетия. На тридцатилетия разделяется жизнь в суфизме. В "Тени Птицы" Бунин цитирует "Розовый сад" Саади: "— Родившись, употребил он (Саади. — Е. Е.) тридцать лет на при- обретение знаний, тридцать на странствия и тридцать на раз- мышления, созерцание и творчество" (Т. 3, С. 500). Господин из Сан-Франциско лишь в 58 лет, то есть с запозданием на один "фазис", приступает к жизни, 30 лет Егору из "Веселого двора", когда он покидает дом; 30 лет пробатрачил Аверкий в "Худой траве", после чего пришло время смерти; 30 лет назад от начала повествования влюбился Кир Иорданский в Саню Диесперсову и тогда же определилась их судьба в "Чаше жизни", 30 лет герою "Памятного бала", мера — 30 лет — возраста человека в рассказе "Молодость и старость"; 30 лет назад рас- стались Надежда и Николай Алексеевич в "Темных аллеях", 30 лет герою-писателю "Визитных карточек"; в рассказе "В Пари- же" 30 — главной героине; 30 лет куме из одноименного рассказа; 30 лет между смертью героя и настоящим героини в "Холод- ной осени" и т. д. и т. п. Концептуальными являются тридцатилетия в "Тени Птицы" и "Освобождении Толстого". В воспоминаниях "О Чехове" первое тридцатилетие Антона Павловича — водораздел между "немудростью" и способностью проникать в душу других людей. Вот что изумляет Бунина в Чехове: "Меня поражает, как он моложе тридцати лет мог написать "Скучную историю", "Княгиню", "На пути", "Холодную кровь", "Тину", "Хористку", "Тиф"... Кроме художественного таланта, изумляет во всех этих рассказах знание жизни, глубокое проникновение в человеческую душу в такие еще молодые годы" (Т. 6. С. 148). В жизни Бунина "перевал" наступает на рубеже 19 и 20 веков (1900 год), в 1930-х годах, что заметно не только в творчестве, но даже во внешнем облике, в стиле одежды. По Бунину, человека, которому дано пройти по лестнице жизни все три ступени, отличает от других особый склад ума, души, по- ведения. В них сходятся одновременно Конец и Начало. Начало — в "звериной" форме, первобытном облике (см., например, анималистические параллели в "Освобождении Толстого": сравнения Толстого с

гориллой, волком, лягушкой, собакой, лошадью). В почти обязательной родословной многих героев Бунина и его самого, в иноземных корнях — скрещивание разных стран пространств, разных времен, сведение воедино и сравнение "человеческих форм". Конец

— в чертах "вырождения" героев Бунина, у которых нет продолжения через детей. Они —
последние в Цепи перерождений. У таких людей сильно развита физическая сторона
натуры, ее "утробность", особая чувствительность ко всему миру — и духовное начало,
так как они ближе всего стоят к Богу, Единому, Атману, Вечному. Это люди с
повышенным чувством жизни, "чувством радости жизни". Жизнь в них "проверяется"
смертью. Для этих же героев свойственно подчинение пространству, времени и форме,
земному миру, его материи, плоти, всему "вещественному", физическому — и
освобождение от них — через способность "особенно сильно чувствовать не только свое
время, но и чужое, прошлое, не только свою страну, свое племя, но и другие, не только
самоro себя, но и ближнего своего, то есть, как принято говорить, "способность
перевоплощаться" (Т. 6. С. 40). Возвращение в "Лоно истины" возможно, по Бунину,
через отречение от дома, семьи, через "разлуку со всем, с чем сроднился" (Т. 2. С. 9), от
своего "я", своей Личности. А это — драматично. В "Книге моей жизни", сознавая свою
миссию, свой крест — человека и художника, Бунин вопрошает: "Великий мученик или
великий счастливей такой человек? И то и другое...”'.

Бунин оставил после себя загадку: она — в стремлении "освободиться" от "земной плоти"

— пространства, времени и формы, и в его подчинении ей, "потому что без нее, без этой
плоти,

' Иван Бунин: [Сб. материалов]. Кн. 1. С. 384.

мне слишком жутко в мире" (Т. 4. С. 229). Эта дихотомия Антропокосмоса определяет весь мир Бунина, в том числе его поэзию.

Во второй главе "Дом" и "храм" в поэзии И. А. Бунина" мы рассматриваем важнейшие духовные ступени в поэтическом творчестве Бунина.

В § 2 "Ступень дома в поэзии И. А. Бунина" нами отмечается, что в культурной мировой традиции дом всегда символизировал одну из форм Космоса и места человека в нем, являясь "костяком" целокупной реальности, способом жизни человека, способом познания мира. В первой главе мы писали, что бродничество становится "духом жизни" многих героев Бунина и его самого. Путь как знаковый "мотив жизни" занимает важное место и в бунинской поэзии. Так, в Тезаурусе на долю лексем "путь" приходится 59 словоупотреблений, "дорога" — 52 словоупотребления. Путник, бродник — частая

ипостась героев бунинской поэзии. "Онтология всадника" (Борхес) во многом определяет поэтический мир Бунина.

Если представить стихи Бунина как единый текст, то движение его героев по миру нельзя назвать прямым и легким. Это, скорее, лабиринтное движение, подобно путешествию гомеровского Одиссея ("Одиссея" Гомера — один из главных текстов круга чтения Бунина, первый, который прочитал Ване учитель) из Италии в Итаку, с многочисленными уходами, возвращениями и девиациями, с испытаниями — и прежде всего домом, отправной точкой Пути. Идиллические отношения с континуумом дома, с семьей — в прошлом. О настоящем — многочисленные эпитеты по отношению к дому, жилищу: старый, старинный, темный, холодный, прохладный, пустой, опустевший, заброшенный, безлюдный, одинокий, нежилой, покинутый, пустынный, прогнивший, черный, сирый, сырой, крохотный, обветшалый, скучен, меньше, бедней, дымный, закопченный, нищенский, звериный... Образ "смертного" дома в поэзии Бунина сопровождают человеческие атрибуты, с помощью которых моделируется его "антифизиология". Дом слеп, глух, нем. Вместе с разорением, гибелью дома происходит утрата семьи. Многих героев Бунина сопровождает потеря детей.

Дом как одну из форм Космоса Бунин переносит на мир природы, особенно ярко в "осенней поэме" "Листопад". Однако и здесь процесс творения мира природы как дома, ойкогония, претерпевает распад. Естественным, таким образом, был для Буни- на перенос разрушения человеческого дома на природный "дом", ведь в "Листопаде" умирает мир Осени, вместо ойкогонии — ой-кокаталюсия. Однако маленький мир терема-осени разрушен, что важно для Бунина, естественным процессом, а вместо него возникает храмина чертогов, приближающая лес к небу, звездам, полюсу. Все пишут о красоте осеннего леса, но, если обратиться к словарю Даля, то в слове "чертоги" более ярка сема красоты, в то время как терем более скромен. Интересно и дру- гое: Даль в статье о тереме приводит этимологию этого слова— "тюрьма". Опираясь на это толкование, можно сказать, что в "Листопаде" перед нами обозначен и момент выхода, когда ру- шатся лесные стены, крыши, открываются окна, нет более раз- личных границ. Для героев Бунина всегда важен выход за рамки дома (его преодоление) — вовне, в Универсум. Связь, соедине- ние микрокосма дома с макрокосмом Универсума призваны осу- ществлять или не осуществлять (если они отсутствуют или недо- ступны) знаковые пространственные детали — символы выхода: окно (на долю

этой номинации в Тезаурусе приходится 92 слово- употребления), форточка, рама, стекло, балкон, двери, порог, крыльцо и другие. Так, окно — та часть дома, где происходит "стыковка", "сшивание" (М. Л. Гаспаров) пространств дома и мира. Частое и любимое местоположение героев Бунина — возле окна, на окне, на балконе. Коммуникация возможна, если окно откры- то. Открытость, раскрытость окна — частая примета дома в бу- нинских стихах. Невозможность связи с внешним миром бывает равна смерти, как в стихотворении "В гостиную, сквозь сад и пыльные гардины...". Но есть у Бунина стихотворения, где выражается ценность дома, в нем та цель, которую хотят достигнуть герои Бунина. В доме, за окном — любимая, не зажегшая огня в стихотворении "Мимо острова в полночь фрегат проходил...". Есть у Бунина и герои-домоседы, как лирическая героиня стихотворения "При дороге". Тоска по дому, вместе с которым уходит дорогой мир прошлого, грусть при виде его разрушения, не раз повторяется Буниным.

В эмиграции боль о потере дома — в стихотворении "У пти- цы есть гнездо, у зверя есть нора", лирический герой которого горестно осознает уход из "родного дома" и замену ему "наем- ным домом". И все это — на фоне стремления "преодолеть" дом, открыть его рамы, окна, двери, разрушить стены... Но герой Бунина — не только "разоритель> по натуре своей, но и созер- цатель. И если он оказывается в доме, то стремится "вписать" его в остальной мир, связать — через взгляд — с Универсумом, чтобы одна форма жизни "слилась>, "скрепилась" с другой фор- мой. Гармония — на путях взаимопроникновения соприкоснове- ния, соединения. Дом не дает полностью "раствориться" в Ми- роздании, "закрепляет" в нем человека. Мы отмечали, что дом у Бунина — нем, глух и слеп. Но даже в этом можно увидеть "впи- санность" дома в мировое Целое, его "подражание" природе. Она нема, как в стихотворении "На дальнем севере", глуха, как в стихотворении "Ночь печальна, как мечты мои", чаще она тиха, молчалива, безмолвна, И дом, и природа этим самым "подчиня- ются" "диктуемому" Богом закону:

Весь мир молчит — затем, Что в мире Бог, а Бог от века нем. (Т. 1. С. 351) Дом — ветхий, мертвый, но и в этом он подчинен общему порядку Универсума:

Да, в мире жизни нет. Есть только Бог над горними огнями, Есть только Он, несметный, ветхий днями. (Там же) Таким образом, можно сказать, что дом в поэзии Бунина— одновременно и часть общемировой парадигмы, и ее начальная точка. Он дарит как соприкосновение с "живой жизнью", так и с полюсом смерти. Смерть в доме — явственнее, чем где бы то ни было, она находит в нем "адекватную структуру". Образ дома сложен, неоднозначен: он и трагичен, отсюда важен выход из него, и в то же время

необходим как неотъемлемая, "законная" часть Космоса, как бы "закрепляющая" человека в Мироздании, не дающая полностью в нем "раствориться".

В § 2 "Ступень храма в поэзии И. А. Бунина" мы рассматриваем, в какие "отношения" вступают герои Бунина с храмом как зданием, какие смыслы заключены в этом образе. В образе храма (рукотворного) в поэзии Бунина заложен сложный и неоднозначный "набор" отношений поэта прежде всего к главному: к вечности, к метафизическим, духовным ценностям. Здесь мы видим противопоставление храма нерукотворного, природы и храма рукотворного (стихотворение "В костеле"). Проблема языка, слова стоит в стихотворении "Мистику", в котором чувствуется полемика с символизмом. В храме стихотворения "Айя-София" — воплощение национального сознания, которое могло бы быть для Бунина неким идеалом поведения человека в Мироздании, через слияние храма (человеческого) и природы. Мы отмечаем, что часто рядом с образом храма находится образ солнца или луны (реже) как часть нерукотворного Универсума. Образ солнца в стихотво- рениях, посвященных храму, актуализирует такие смыслы: не- идеальное/идеальное, смертное/бессмертное, страх/мужество, тьма/свет, непонятность/ясность, замкнутость/простор, разъе- диненность/соединение. Солнце как идеальный образ, светлый, яркий, бессмертный — запечатлен и в храме Баальбек, привлекавшем внимание Бунина не раз. В прозе — очерк "Храм Солн- ца" из цикла "Тень Птицы", в поэзии — стихотворения "Каин", "Храм Солнца". В Баальбеке для героя-путешественника в лири- ческом очерке "Храм Солнца" — соединение далекого прошлого и настоящего, Эдема, Рая, "глубины веков", "первобытного", "допотопного" и "конца мира". Баальбек — символ чаемого един- ства, тот духовный locus, где господствует закон смешения и равноправия разных народов, культур, религий в противовес разъединению, дроблению, не-единству. В нем — преодоление времени ("глубина веков" и "конец мира"), пространства (когда мы находим в одном храме воплощение духа религий разных стран), формы (если понимать под формой совмещение разных служений в одном культе, разных Богов в одном Боге). Еще до появления в прозе образ солнечного храма возникает в поэтичес- ком творчестве Бунина — в стихотворении <Каин". Каин воздви- гает "храм бессметных племен — Баальбек" ради преодоления смерти, но не для земли, ибо "земля пребывает вовек", а для рода человеческого. Каин Бунина — герой, первый оставляющий "незыблемый след" на земле, соединяя свое время и время своих потомков, материализуя память в вечном храме. Образ Баальбе- ка предстает перед нами и в стихотворении "Храм Солнца". Глав- ное в образе храма этого стихотворения — идея бессмертия. Ба- альбек дарит лирическому герою надежду на собственное бес- смертие, на приобщение к вечности, ибо

В блаженный мир ведут его врата. (Т. 1. С. 208)

В эмиграции Бунин пишет сонет "Петух на церковном кресте" (1922 г.). Бессмертие храма в этом стихотворении не дарит веру в бессмертие человека. Надежда, которая "пропитывала" "Храм Солнца", угасла. Храм "отчужден" от "земного" мира, человек "выведен" из него.

В главе 3 "Манифестация идеи "B:e-Единого" в поэзии И.А. Бунина (пространство, время, форма) нами затрагивается "образ-идея", "философема" (К. Г. Исупов), обозначенная Буни- ным как "единое", "Единое", "Всеединое", "Все-Единое". Это понятие (образно осмысленное) встречается в "ключевых" проза- ических произведениях — очерках "Тень Птицы", "Храм Солн- ца", рассказах "Братья", "Ночь", "Воды многие", книге "Осво- бождение Толстого". Мы устанавливаем один из возможных ис- точников этой категории в творчестве Бунина — трактат Шеллинга "Бруно, или о божественном и природном порядке вещей". У Шел- линга "высшее единство" — это та "священная бездна, из кото- рой все исходит и в которую все возвращается”', то есть совме- щение начала и конца. Пожалуй, главное положение философа заключается в том, что единство содержит "неразличенность всех вещей, находящихся в нем”', все противоположности составля- ют единство, они не разъединены. В едином сконцентрированы "вечные понятия вещей", вечная красота и вечная истина'. Еди- ное — это "субстанция всех субстанций", которую Шеллинг так- же называет Богом, Абсолютом. В диссертации мы рассматрива- ем, как основные "параметры" единого (Все-Единого), прежде всего пространство, время, форма, находят свое воплощение в бунинской поэзии. Творение у Бунина действительно всеохватно, целокупно. Убеждает нас в этом и Тезаурус, составленный на материале бунинских стихов, представляющий собой своеобразную "всемир- ную энциклопедию" "бродничества". Стремление охватить общее-в обобщении пространства в трех главных ориентирах, которые Бунин выделяет в поэзии: это земля, вода и небо (и варианты— поле, море, небосвод и т. п.). В мире Бунина воплощено "само единство божественного и природного начал"4 — в моделях

' Шеллинг Ф. В. Й. Бруно, или о божественном и природном начале вещей. Беседа //

Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1987, Т. 1. С. 542.

'Тамже. С. 533.

' Там же. С. 497, 498 'Там же. С. 569.

Сферы и Храма, которые невозможно представить друг без друга. Они сосуществуют, соединяются, переплетаются в стихах, зада- вая соответствующие конструкты пространства, времени и фор- мы. Так, конструктами Сферы в поэзии Бунина выступают Ось, зенит, полюс/полярный. Конструкт "зенит" соединяет как точку смерти в мире Бунина (стихотворения "Сапсан", "Пращуры"), так и точку жизни (стихотворение

"Ночные цикады"). Сфера как геометрическое понятие выражает идею равенства, одинаковос- ти всех ее точек. Это качество сферы воплощено в "геометрии" Универсума Бунина через равноценность верхней его точки и нижней точки, "верха" и "низа", Эти точки дно, лоно, ложе. Так, прямое значение слова "дно" — "почва, грунт под водой моря, реки, озера и т.п.”' реализуется в обозначении "низа" в стихот- ворениях "Набегает впотьмах...", "С острогой" и других. Но дно у Бунина выступает и в качестве знака "верха", что необычно. Так, в стихотворении "Настанет день — исчезну я..." читаем: И так же будет неба дно Смотреть в открытое окно... (Т. 1. С. 337) Проницаемость Универсума, а значит, его единство вопло- тилось в поэзии Бунина в таких его атрибутах, как "сквозной", "прозрачный, "стеклянный", "открытый", "раскрытый". Предель- ное расширение универсума, его всеохватность и безграничность присутствует в номинациях бездна, бездонный, глубь, глубина, глубокий, глубоко. Сферичность пространства в поэзии Бунина воплощается в закругленности Универсума. Круг, кольцо, венец, венок, хоровод и т. п. формы, в которые Бунин любит облекать различные предметы, явления, представляют собой окружнос- ти, а именно в окружности Шеллинг видел знак особой "всепол- ноты", призванной возвращать все вещи к их единству, былому "утерянному" прообразу. Круг — некая идеальная модель мира. Объемные половинки бунинского Универсума, объединяющие "природную", "сферическую" и "храмовую", "божественную" се- мантику, представлены в цепочке свод, купол, купель, нимб, чаша. "Божественное" проникает в "природное" и через другие образы. Так, гора может уподобляться престолу, закат — иконо- стасу, грот — органу, солнце — ризе и т. д. "Природные" реалии

Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А. П. Евгеньевой. М, Русский язык, 1981-1984. Т. 1.С. 406,

могут уподобляться "храмовым", сакральным тканям и одеждам, в результате чего возникает такой парадигматический ряд: епит- рахиль, плащаница, саван, Божье полотенце, покров, пелена, полог. Бунинский Универсум структурируется с помощью обра- зов парадигмы, представляющей мир как священную Книгу, Письмена: Письмена, Коран, руны, скрижали, свиток хартии, хартия Божья, Книга Бытия. Универсум в поэзии Бунина обрета- ет единство за счет образов парадигматической цепочки нить, сеть, сетка, снасть, невод, кудель, пряжа, паутина, струны. Вообще "нитяные" образы составляют обширный пласт древних представлений о структуре Вселенной, воплощают ее всеобщую связь. Так, в стихотворении "Ночные цикады" Универсум соеди- нен золотым неводом

ночи. Он "излучается" звездами с неба и "набрасывается" на землю, на воду

(пространство "верха" и "низа" взаимосвязаны):

Ночь стелет тень и влажный берег студит, Ночь тянет вдаль свой невод золотой—

И скоро блеск померкнет и убудет, (Т. 1. С. 251) Универсум "собирается" в Единое в

поэзии Бунина с помо- щью эффекта отражения одного конструкта (земли, воды, неба) в

другом. В роли "отражателя" может выступать зеркало (зер- кальность). Зеркальность

проявляется у Бунина двояко. Это мо- жет быть зеркало "само по себе", без отражения в

нем других реалий, своего рода "потенциальное отражение". Однако гораз- до чаще мы

видим в бунинских стихах отражающее зеркало, создающее эффект "одного в другом",

наподобие "матрешки" (И. Я. Чернухина). В стихотворении "На Днепре" читаем:

Вечернее алое небо Гляделось в зеркальный затон, И тихо под лодкой качался

В зеркальной реке небосклон. (Т. 1. С. 70) Во многих стихотворениях мы сталкиваемся с

присутствием "одного в другом" и без эффекта зеркала. Например, в стихотво- рении

"Покрывало море свитками...":

В свисте бури крик мерещится, И высокая луна

Ночью прыгает и плещется Там, где мечется волна. (Т. 1. С. 340)

Мы отмечаем, что Бунин в стихах не только называет вещь, но и видит в ней "отблеск" другой вещи, единство с другой ве- щью, причем часто трудно различить границы между ними. Ли- рический герой стихотворения "Ландыш" ощущает единство, "сродство" совей души и запаха ландыша. Единство мира заявле- но в стихотворении "Кобылица": Едины божии созданья, Благословен создавший их И совместивший все желанья И все томления — в моих. (Т. 1. С. 347) М. Эпштейн отмечал особенность Бунина проникновенно изоб- ражать живых существ — "как бы перевоплощаясь в них, разде- ляя их томления, смутные думы, чувство тоскливой заброшен- ности или хищной радости"'. "Перевоплощается" Бунин в стихот- ворениях не только в различных животных. Со страниц бунинских стихов звучат "голоса" святого, девушки на баштане, матроса, Саади, звездопоклонников пустыни, Прометея, разбойника-вдов- ца, Бабы-Яги, древних евреев, Миньоны, ребенка, пахаря и многих других... Не здесь ли одно из "преодолений" границ, формы собственной Личности, расширение и "умножение" ее через дру- гие сознания? Человеческое и природное могут взаимопроникать с помо- щью антропоморфных метафор. Природный Универсум дышит, улыбается, смеется, разговаривает, он имеет глаза, очи...

Единство Универсума в поэзии Бунина достигается через уподобление земли, воды, неба друг другу. Их границы стано- вятся проницаемыми. Так, в небе мы находим океан, в

море— небеса, в горах — морские волны. В стихотворении — переводе из А. Мицкевича

читаем:

Выходим на простор степного океана. Воз тонет в зелени, как челн в равнине вод, Меж

заводей цветов, в волнах травы плывет, Минуя острова багряного бурьяна'.

' Эпштейн М. Н. "Природа, мир, тайник вселенной...": Система пей- зажных образов в

русской поэзии. М.: Высшая школа, 1990. С. 235.

' Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. М.: Художественная литература, 1965-1967. Т. 8. С. 387.

В исследовании мы подчеркиваем "двойственность" поэтичес- кого мира Бунина: с одной стороны, нельзя отрицать его внима- ния к единичному, особенному, разно-образному, самоценному, с другой, мы видим преодоление, "растворение" границ единич- ного — все-общую мировую аналогию, приближающую к Един- ству Универсума. Мы видим, как в своих стихах Иван Алексеевич Бунин стре- мится изобразить некий идеальный Универсум, проявляющийся в единстве. В этом Универсуме совмещены противоположности (жизнь и смерть, радость и горе и т. д.), пространство и время предельно "расширены", формы вещей теряют свои границы, одно "просвечивает" в другом. Придавая миру единство — через "растворение" пространства, времени и формы — Бунин придает ему Вечность.

В заключении диссертации на основании проведенного ис- следования мы приходим к следующим выводам.

И в "художественном", и в "биографическом" Тексте Бунина доминантными становятся три коррелирующие между собой "жиз- нетворческие" категории: пространство, время, форма. Концеп- туальным в нашем исследовании становится положение о неразрывности, единстве жизни и творчестве Бунина. Здесь (как и в единстве его прозаического и поэтического наследия) мы видим то же преодоление "формальностей", границ, разделяющих че- ловека на "части". Именно единство "теории", "искусства" и "жиз- ни", "действительности" мы пытаемся проследить, привлекая и соотнося друг с другом бунинский "художественный" и "биогра- фический" Текст. Мы убеждены, что этот аспект буниноведения таит в себе много новых и интересных открытий для исследова- теля, ведет к новому пониманию многих его произведений и в целом творческой системы, творческой позиции. Все произведе- ния Бунина мы понимаем как выражение "своего" и "о своем". Жизнь Бунина видится нам неоднозначной, двойственной: с од- ной стороны, желание "освободиться" от груза, "печали" про- странства, времени и формы, с другой — наслаждение "плотью" мира, молитва "продли, Боже, сроки мои!". В "Книге моей жизни" Бунин говорит о "преодолении": "На радость ли? И да — и нет". "Раздвоение" —

бытийный и художественный стержень жизни и творчества Бунина. Среди символов "преодоления" Бунин осо- бенно выделяет "дом". "Бездомье" превращается в "стиль" самого Бунина, лишенного или не желающего иметь собственного угла в России и во Франции. В поэзии же мы видим, как непро- сты "отношения" героев Бунина с домом. Да, дом — та отправная точка, которая "преодолевается" ради выхода в Универсум, покидается, чтобы затем совершать многочисленные странствия, пуститься в "бродничество". Кроме того, в доме как нигде в мире чувствуется "дыхание смерти". Но дом — это и тепло, мать, родина, прошлое, память. Дом не дает полностью "раствориться" человеческому "я" в захватывающем его огромном Космосе. В сти- хотворениях Бунина мы видим, если воспользоваться образами Борхеса, соединение и взаимодействие, борьбу и трагедию "он- тологии всадника", где господствует разрушение, разорение, и "онтологии дома" с ее стремлением сберечь дорогое для сердца и души, будь то кривое окно, старые книги или скрип прогнив- ших половиц. Поиск ответа на вопрос о "преодолении" смерти, о вечности герои бунинских стихов ищут в храме. Казалось бы, надежда на вхождение в "блаженный мир" бессмертных вопло- щена в образе Баальбека (в произведениях рубежа 10-х годов), но в эмиграции, в стихотворении "Петух на церковном кресте", человек отлучен от вечности. Храм и человек "разведены" в раз- ные стороны. Третий этап на Пути человека в мире обозначен Буниным в некоторых произведениях как "Все-Единое", где про- странство, время, форма окончательно" "преодолеваются". Мо- менты этого "преодоления" мы находим в поэзии Бунина. <Еди-ное" — это прежде всего философская категория. В результате поисков нами восстановлен один из возможных источников ее в буниской поэзии — трактат Шеллинга "Бруно, или о божествен- ном и природном начале вещей. Беседа". У Бунина "Все-Единое" воплощает идеи единства красоты и истины, всеобщей связи, "слитности" мира. В нем задано подобие разных форм жизни, идеи равенства "верха" и "низа", "природного" и "божественно- го", соприсутствия жизни и смерти. Другая сторона "двойствен- ного" у Бунина — ценность единичного, уникального. Через этот "кристалл" — Единого и Единичного (в большей степени Едино- ro) — мы и вглядываемся в поэзию Ивана Алексеевича Бунина, затрагивая в ней всего лишь одну из "граней" и оставляя осталь- ные — будущим исследователям. В приложении представлен пространственный Тезаурус по- эзии И. А. Бунина.

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИИ ИЗЛОЖЕНЫ В СЛЕДУЮЩИХ ПУБЛИКАЦИЯХ АВТОРА;

1. Стихотворение И. А. Бунина "После Мессинского землетрясения": диалог с эпохой // Вестник ТГУ. 2002. # 2. С. 213-217.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Фразеология как самостоятельная отрасль лингвистической науки оформилась сравнительно недавно и продолжает свое поступательное развитие. Перспективными направлениями ее развития, как показывают современные исследования, являются: рассмотрение фразеологии как культурного кода нации, изучение ее в аспекте отражения эволюции языка и языковой личности, исследование функционирования языковых и индивидуально-авторских фразеологизмов в различных сферах художественной коммуникации, выявление роли фразеологизмов в формировании идиостиля отдельных авторов, изучение фразеологизмов в коммуникативно-прагматическом аспекте, анализ общеязыковых и окказиональных (речевых) трансформаций фразеологизмов (А.М. Мелерович, Н.М. Шанский, В.Г. Ломов, Г.Н. Аб-реимова, Н.Ф. Алефиренко, Л.П. Гашева, М.А. Фокина, М.Л. Коваль и др.).

Актуальным для решения целого ряда поставленных выше проблем является обращение лингвистов к эпистолярным текстам частной переписки. Исследование эпистолярных текстов в отечественной лингвистике имеет свои тенденции. Изучению подвергались разные стороны эпистолярных текстов: история письма, динамика развития эпистолярия; структура эпистолярного текста, его жанрово-стилистические особенности; функционирование лексических и фразеологических единиц и авторских видоизменений последних; проблемы прагматики частной переписки. В последние годы особую значимость получили культурологический и социологический аспекты в изучении эпистолярия. Письма стали рассматриваться как отражение духовной культуры определенных социальных слоев населения в целом

Центром изучения особенностей эпистолярных текстов становится языковая личность автора, которая получает наибольшее отражение именно в жанре частной переписки. Анализируются различные уровни проявления языковой личности: эмоциональный, прагматический, информативный и др. В целом интерес исследователей к частной переписке определяется тем, что письма наиболее приближены к ситуации непринужденного общения, раскованны, свободны в речевых проявлениях.

Эпистолярные тексты А.С. Пушкина привлекают внимание литературоведов (в стадии разработки находятся классификации писем, по-прежнему остро стоит проблема авторства отдельных текстов) и лингвистов (изучаются языковые особенности эпистолярия, появились исследования, рассматривающие языковую личность автора через категорию оценочности). При всей широте рассмотрения пушкинского эпистолярия многие аспекты остаются на стадии начальной разработки: не установлены состав и особенности функционирования ФЕ в частных письмах, их текстообразующая и стилеобразующая роль.

Далеко не полное знание языковых особенностей частной переписки А. С. Пушкина в отечественном языкознании определяет актуальность темы диссертации и ее проблематики, которая соотносится с такими важными направлениями в современной науки, как изучение языка писателя, установление роли элементов языка и стиля в образной интерпретации художественного текста, исследование роли различных языковых средств в организации идиостиля писателя.

Актуальность выбора изучения ФЕ (фразеологических единиц) в эпистолярных текстах А.С. Пушкина в качестве материала исследования обусловлена также важностью интерпретации смысловой стороны организации текста, в составе которого фразеологическая система определяет его структуру и целостность.

Цель исследования - дать разноаспектное описание фразеологического состава частной переписки А.С. Пушкина, выявить функции ФЕ в пушкинских эпистолярных текстах.

Достижению поставленной цели может послужить решение следующих задач:

1. Рассмотреть жанрово-стилевую специфику частной переписки А.С. Пуш
кина, определить ее жанрообразующие средства.

2. Выявить состав ФЕ в эпистолярии А.С. Пушкина, его структурную, се
мантическую и грамматическую организованность.

3. Рассмотреть системные отношения фразеологизмов в эпистолярных тек
стах.

4. Определить стилевую принадлежность ФЕ и ее функции.

5. Выделить узуальные (основные и вариантные) и трансформированные
ФЕ, их соотношение и роль в тексте.

6. Выявить приемы введения ФЕ в контекст и специфику взаимодействия
ФЕ с контекстным окружением.

7. Установить основные черты идиостиля писателя, формирование которых
связано с употреблением ФЕ в контекстах его писем.

Цели и специфика описываемого материала определили выбор методов исследования. Для решения поставленных задач использовались общие и специальные научные методы и приемы:

- описательный метод, позволивший передать особенности структуры и
семантики фразеологизмов, функционирующих в эпистолярных текстах
А.С. Пушкина;

- метод компонентного анализа использовался для исследования структу
ры фразеологического значения;

- дистрибутивный метод дал возможность изучить характер изменения со
четаемости трансформированных фразеологических единиц;

- метод семантической идентификации использовался при выделении се-
мантико-грамматических классов фразеологизмов и их идеографическо
го описания;

- статистический метод позволил выявить степень частотности употребле
ния различных типов фразеологизмов в текстах.

Научная новизна исследования заключается в том, что в нем впервые проведено комплексное изучение фразеологического массива частных писем А.С. Пушкина, фразеологические единицы исследованы в семантическом, стилистическом и функциональном аспектах.

Фразеология рассматривается как целостная эстетическая речевая система, в которой отражены фрагменты авторской картины мира. При анализе фразеологического материала особую значимость приобретает функционально-семантический подход, позволяющий исследовать взаимодействие ФЕ с единицами других уровней, установить особенности формирования фразеологической семантики. Поэтому научную новизну исследования оп-

ределяет многоаспектность в анализе фразеологического материала: взаимодействие ФЕ с другими компонентами текста рассматривается с точки зрения структурного, семантического, стилистического анализа. Впервые дано полное описание фонда ФЕ эпистолярных текстов А. С. Пушкина, что позволило выявить черты идиостиля писателя, в становлении которого ФЕ являются одним из определяющих факторов.

В работе представлена система способов функционирования ФЕ в контексте, дана оценка их значимости для формирования идиостиля А.С. Пушкина, поскольку ФЕ являются одним из основных лингвистических средств, выражающих категорию образа автора.

Материал, на котором строится исследование - эпистолярные тексты А. С. Пушкина, вошедшие в Академическое собрание сочинений. (1999г.). Из названных материалов методом сплошной выборки извлечены ФЕ (265 ФЕ, 1036 употреблений). Вслед за А.М. Чепасовой под фразеологизмом мы понимаем «раздельнооформленную номинативную единицу языка, которая соотносится по общим и частным семантическим и грамматическим свойствам со словом определенной части речи". В ходе работы проанализированы 647 эпистолярных текстов (хронологические рамки: 1815-1837), авторство которых у исследователей не вызывает сомнения (приписываемые А.С. Пушкину письма не являются объектом нашего рассмотрения).

Теоретическая значимость работы заключается в дальнейшей разработке вопросов жанровой специфики частной переписки: ее структурной организации, композиционных элементов, коммуникативной направленности эпистолярных текстов; в разработке теории лингвистического анализа текста.

Результаты исследования могут быть использованы для разработки основ описания идиостиля писателя и представляют интерес при решении различных вопросов фразеологии.

Практическая значимость работы заключается

1) в полном выявлении фразеологического состава эпистолярия А.С. Пуш
кина;

2) в возможности использования результатов исследования в лексикогра
фической практике: при составлении фразеологических словарей раз
ного типа, в том числе фразеологического словаря XIX века;

3) результаты и материалы исследования могут быть использованы в прак
тике преподавания специальных курсов русского языка и спецсемина
рах по фразеологии, в практикумах по анализу художественного тек
ста.

Теоретический и практический материал диссертации может быть использован при проведении курса "Русская словесность" в вузе и в школе. На защиту выносятся следующие положения:

1. Частное письмо характеризуется активностью использования фразео
логических средств, различных с точки зрения их структурно-семанти
ческой организации. Анализируемые единицы представляют собой син
таксические модели аналогов словосочетания, сочетания слов, просто
го и сложного предложений.

2. Основной состав выявленных из эпистолярных текстов А.С. Пушкина
ФЕ соответствует их словарным фиксациям, что является доказатель
ством современности языка А. С. Пушкина.

3. Фразеологические единицы частной переписки А.С. Пушкина харак
теризуются устойчивостью компонентного состава. Вместе с тем ис
следуемые единицы проявляют способность к структурному развитию,
что отражается в варьировании. В описываемом материале отмечается
наличие структурных вариантов разных типов: компонентные, количе
ственные, фонетические, словообразовательные, синтаксические, ор
фографические и смешанные.

4. Количество вариантов, многозначных ФЕ, фразеологических синонимов,
антонимов и омонимов в текстах А.С. Пушкина в значительной степени
уступает их количеству в русском языке XX столетия, что является сви
детельством поступательного развития фразеосистемы языка.

5. В эпистолярных текстах А.С. Пушкина четко прослеживается индиви
дуальность авторского использования ФЕ. Языковая личность инфор
манта проявляется в выборе фразеологизмов, в характере их трансфор
мации, что в значительной степени определяет формирование идиос-
тиля А.С. Пушкина.

Апробация работы. Результаты исследования обсуждались на Всероссийской научной конференции «Язык и мышление: психологический и лингвистический аспект» в Пензенском педагогическом университете (2002), на Международной научной конференции «Язык. Время. Личность» в Омском государственном университете (2002) и на Всероссийской научной конференции «Актуальные проблемы изучения языка и литературы» в Хакасском государственном университете (2002).

Структура диссертации определяется целями и задачами исследования. Работа состоит из Введения, трех глав, Заключения, Приложения (Фразеологический тезаурус эпистолярных текстов А.С. Пушкина), Библиографического списка (общим объемом 333 с., в том числе текста - 184 с.).

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается выбор проблемы, которой посвящена диссертация, ее актуальность, определяются объект, цель, задачи, методы исследования.

В первой главе рассматривается жанрово-стилевая специфика эпистолярных текстов (§1, 2), поднимаются вопросы классификации эпистолярного наследия А.С. Пушкина (§3) и анализируются жанровые особенности его частных писем (§4). Проведенный анализ отечественной литературы по проблеме стиля и жанра в целом и эпистолярного жанра, в частности, показал, что среди ученых нет единства мнений в вопросе стилевой и жанровой дифференциации письма. Нам представляется неправомерным выделение эпистолярия в самостоятельный функциональный стиль. При обозначении переписки термином «стиль» подменяются признаки функционального стиля признаками жанра. В нашем понимании частное письмо представляет собой жанровую форму, реализующую разговорный функциональный стиль.

Эпистолярные тексты как явление языка и литературы одновременно, интересуют исследователей и с точки зрения жанрового, и с точки зрения стилистического подходов. Рассмотрение писем через призму понятий жанра и понятия стиля неявляется взаимоисключающими, поскольку источником

формирования любого функционального стиля (в том числе и разговорного) являются различные жанровые формы. Кроме того, индивидуально-авторский стиль, как определяющий фактор при выборе жанровой формы, существует в рамках, установленных канонами функционального стиля, что прежде всего отражается на характере выбираемых автором лексических и фразеологических языковых средств (в первую очередь, на их стилистической принадлежности). Так, разговорный стиль характеризуется употреблением нейтральной и разговорной лексики и фразеологии, книжный - нейтральной и книжной и т.д. Иначе говоря, внутри жанра частного письма, который представляет собой реализацию разговорного стиля, функционирует идиостиль, представляющий собой совокупность определенных языковых средств, индивидуальную манеру исполнения жанровой формы. Идиостиль художника реализуется прежде всего через комплекс жанровых и стилевых особенностей текста. Вслед за В.П. Григорьевым под идиостилем мы понимаем комплексную систему приемов и образно-речевых средств писателя.

Жанр частного письма, наряду с другими эпистолярными жанровыми формами, характеризуется определенным набором конститутивных жанровых признаков, свойственных, в частности, и переписке А.С. Пушкина. Жанровые особенности проявляются и во внешней форме эпистолярных текстов (в определенной исторически сложившейся структуре, композиции), и во внутренней организации частных писем, о чем свидетельствуют многофункциональность, диалогичность, политематичность, преобладание признаков разговорного стиля, возможность использования элементов различных функциональных стилей, спонтанность частного письма. Все эти жанровые особенности реализуются в текстах писем через использование различных языковых средств, в том числе и фразеологизмов. Необходимо отметить, что, сохраняя внешнюю форму композиции письма, А.С. Пушкин часто нарушает жанровые каноны в оформлении содержания, что проявляется оформлении этикетной рамки письма: используются нетрадиционные формулы приветствия и прощания, либо таковые отсутствуют в текстах. Ангел мой Вяземский или пряник мой Вяземский, получил я письмо твоей жены и твою приписку, обоих вас благодарю и еду к вам не доеду.

А. Вяземскому, 1 декабря 1826. - Тетку видел на днях. Она едет в Царское Село. Прощай, женка. Плетнев ко мне сейчас входит. Н.Н. Пушкиной, 19 июня 1834. Нашла за что браниться!., за Летний сад и за Соболевского. Да ведь Летний сад - мой огород. Н.Н. Пушкиной, 11 июня 1834.

Основанием для ряда существующих в научной литературе классификаций эпистолярного наследия А.С. Пушкина служат адресат (Н.А. Степанов), степень соответствия какому-либо литературному жанру (В.И. Коровин), ведущая тема письма (О.В. Никитина), стиль (Н.А. Степанов), время написания (Н.А. Степанов, В.И. Коровин, Я.Л. Левкович). В работе принята классификация Н.А. Степанова, в соответствии с которой эпистолярные тексты А.С. Пушкина подразделяются на деловые и частные. Объектом нашего исследования являются частные письма А.С. Пушкина.

Во второй главе рассматривается структурная организация исследуемых ФЕ, типы синтаксических моделей, по которым они образованы (§ Г сущность явления вариантности, типы вариантов фразеологизмов, функциони-

рующих в письмах ■*. ( Пушкина (§2) и семантико-грамматическая организованность ФЕ пушкинского эпистолярия (§3).

Во фразеологии остается актуальной проблема изучения структурной организации фразеологизмов. Понятие структуры ФЕ обладает сложным содержанием, включающим внешнюю форму (тип синтаксической модели, морфологическую изменяемость или неизменяемость, количество и порядок следования компонентов, принадлежность каждого из них. к лексико-грамматической категории) и содержательную (способность ФЕ к саморазвитию).

Большинство исследователей (О.С. Ахманова, В.М. Мокиенко, Л.И. Ро-зейзон, А.М. Чепасова и др.) справедливо называют конкретным языковым воплощением структурной модели ФЕ синтаксическую конструкцию. Вслед за Н.А. Павловой под структурной фразеологической моделью мы понимаем тип исходной синтаксической конструкции, по которому образуются фразеологизмы. Компонентом ФЕ является слово, которое сохраняет свою внешнюю, формальную отдельность, но меняется качественно, утрачивая семантическую, фамматическую и синтаксическую самостоятельность.

Как показывает проанализированный нами материал, структурная организация исследуемых фразеологизмов представлена следующими типами моделей: модель аналога сочетания слов, модель аналога словосочетания, модель аналога предложения.

I. МОДЕЛЬ АНАЛОГА СЛОВОСОЧЕТАНИЯ. Фразеологизмы, образованные по данной модели, построены в соответствии с грамматическими правилами согласования, управления или примыкания. В анализируемом нами материале большинство фразеологизмов (142) образованы по данной модели. Все они делятся на 2 больших разряда:

1. Модель аналога словосочетаний, не имеющих других морфологических форм, т.е. фразеологизмы квалифицируются как морфологически неизменяемые. Внутри разряда выделяются следующие подмодели:

а) атрибут + имя существительное в форме родительного падежа с пред
логом (10 ФЕ): с первого взгляда, от (всей) души, от (всего) сердца, до
сих пор, до тех пор, с (чьей-либо) стороны, с тех пор, с одной стороны - с
другой стороны;

б) атрибут + имя существительное в форме дательного падежа с предло
гом (1 ФЕ): по крайней мере;

в) атрибут + имя существительное в форме винительного падежа без пред
лога (5 ФЕ): на всякий случай, на всякий страх, на живую нитку, на
один покрой, на одно лицо;

г) атрибут + имя существительное в форме творительного падежа без пред
лога (3 ФЕ): единым духом, одним словом, своим чередом;

д) атрибут + имя существительное в форме предложного падежа с пред
логом (6 ФЕ): в самом деле, на первых порах, при последнем издыха
нии, в крайнем случае, во всяком случае, на старой ноге;

е) предлог + имя существительное + имя существительное (3 ФЕ): в поте
лица, в порядке вещей, на произвол судьбы;

ж) атрибут + имя существительное + имя существительное (1 ФЕ): еди
ным росчерком пера;

з) предлог + имя существительное + предлог + имя существительное (2
ФЕ): с головы до ног, с рук на руки.

2. Модели аналога словосочетаний, в которых один компонент или оба изменяются морфологически (морфологически изменяемые ФЕ). Внутри второго разряда выделяются следующие подмодели: а) с главным компонентом глаголом:

- глагол + имя существительное в форме родительного падежа с
предлогом (6 ФЕ): валить / свалить с ног, сводить / свести с
ума, сходить / сойти с ума, умирать / умереть / помирать / по
мереть со смеху, не выходит / не выйдет из головы, не казать
глаз;

- глагол + имя существительное в форме дательного падежа с предло
гом (2 ФЕ): идти по стопам (следам), ходить / пойти по рукам;

- глагол + имя существительное в форме винительного падежа с пред
логом (10 ФЕ): брать / взять в руки, вбивать / вбить / забивать /
забить / забирать / забрать в голову, в ус не дуть, заткнуть за пояс,
лезть / полезть на стену, плясать под дудку, приходить / прийти
на ум, приходить / прийти в голову, биться / побиться об заклад,
садиться / сесть на шею;

- глагол + имя существительное в форме винительного падежа без пред
лога (18 ФЕ): давать /дать слово, держать / сдержать слово, зава
ривать / заварить кашу, засучить рукава, кружить / вскружить
голову, марать руки, отдавать /отдать справедливость, открывать
/ открыть глаза, подавать голос, портить /испортить кровь, соба
ку съесть, трогать / тронуть сердце, шутки шутить, метать бала
мут, шевелить сердце, когти марать, наварить кашу, перебивать
/ перебить лавочку;

- глагол + имя существительное в форме творительного падежа с пред
логом (3 ФЕ): уходить / уйти между пальцами, собираться / со
браться с духом, собираться / собраться с мыслями;

- глагол + имя существительное в форме творительного падежа без
предлога (2 ФЕ): тряхнуть стариной, кривить / покривить душой;

- глагол + имя существительное в форме предложного падежа с пред
логом (4 ФЕ): оставлять/ оставить в дураках, почивать /почить в
бозе, сидеть/ сесть на мели / мель, иметь в виду;

- глагол + имя существительное + предлог + имя существительное (4
ФЕ): выносить / вынести сор из избы, держать язык на привязи,
метать бисер перед свиньями, зарывать / зарыть талант (в зем
лю);

- глагол + предлог + имя существительное + имя существительное (2
ФЕ): ждать у моря погоды, валить через пень колоду;

- глагол + предлог + имя существительное + имя прилагательное (.1
ФЕ): разменивать / разменять на медную монету;

- глагол + наречие + глагол (1 ФЕ): приказать долго жить;

- глагол + предлог + имя прилагательное + предлог + имя прилагатель
ное (1 ФЕ): переливать из пустого в порожнее;

- глагол + местоимение + имя существительное (1 ФЕ): идти / пойти
своей дорогой; •

- глагол + предлог + имя прилагательное + имя существительное (1
ФЕ): ни в (медный) грош не ставить.

б) с главным компонентом именем существительным:

- имя существительное + имя прилагательное (6 ФЕ): белый свет, жи
вое слово, легкая рука, (на) подножном корму, черный день, крас
ная девица;

- имя существительное + местоимение (2 ФЕ): тот свет, всякая вся
чина.

в) с главным компонентом именем прилагательным (1 ФЕ): легкий на
подъем.

П. МОДЕЛЬ АНАЛОГА СОЧЕТАНИЯ СЛОВ (90 ФЕ), представляющая собой соединение знаменательного слова со служебным или соединение знаменательных слов на основе сочинительной связи. Все фразеологизмы, образованные по данной модели квалифицируются как морфологически неизменяемые. Внутри данной модели выделяются подмодели: 1. Сочетание слов с фразообразующим именем в косвенном падеже:

а) предлог + имя в родительном падеже (9 ФЕ): до упаду, до слез, без
обиняков, без гроша, без памяти, с плеча, ради Бога, ради соли, Христа
ради;

б) предлог + имя в дательном падеже (7 ФЕ): к несчастью, к счастью, по
перу, к сожалению, по рукам, по счастью, по плечу;

в) предлог + имя в винительном падеже (14 ФЕ): на слово, в диковинку,
в сторону, на имя, на волосок, на счет, на шею, во имя, в честь, на лад,
на ухо, на минуту, в петлю, в стойку;

г) предлог + имя в творительном падеже (5 ФЕ): под боком, под рукой, с
Богом, со временем, под куражем;

д) предлог + имя в предложном падеже (10 ФЕ): в руках, на днях, на
руках, на сносях, на уме, на словах, на деле, в крови, в глазах, в числе;

е) предлог + имя существительное + предлог + имя существительное (4
ФЕ): с головы до ног, с рук на руки, с часу на час, с глазу на глаз;

ж) частица НЕ + имя существительное (2 ФЕ): не дело, не чета;

з) частица НИ + имя существительное (5 ФЕ): ни черта, ни капли, ни
гроша, ни полслова, ни души;

и) частица НЕ + предлог + имя существительное (2 ФЕ): не до смеху, не у места;

к) частица НЕ + предлог + имя существительное в форме дательного падежа (4 ФЕ): не к добру, не к спеху, не по душе, не по нутру;

л) частица НЕ (НИ) + предлог + имя существительное в форме винительного падежа (2 ФЕ): ни на шутку, ни на минуту;

м) частица НЕ + предлог + имя существительное в форме предложного падежа (2 ФЕ): не в силах, не в чести.

Модель аналога простого предложения или его части (33 ФЕ):

1. Подмодель двусоставного предложения:

а) с глагольным сказуемым (10 ФЕ): Бог знает (ведает), голова идет/
пойдет кругом, душа (сердце) болит, душа не лежит, душа в пятки ухо
дит, руки чешутся, черт догадал, черт знает, язык не поворачивается /
повернется, черт дернул;

б) с именным сказуемым (3 ФЕ): дело в шляпе, душа не на месте, мое
дело сторона.

2. Подмодель односоставного предложения:

а) безличного предложения (1 ФЕ): нет дела;

б) эллиптического предложения (3 ФЕ): день ото дня, час от часу, слово
в слово;

в) нечленимого предложения (1 ФЕ): знай наших!

3. Подмодель соединенных сочинительным союзом однородных членов (5 ФЕ): ни слуху ни духу, ни то ни сё, ни дна ни покрышки, ни сват ни брат, и смех и горе.

Фразеологизмы, образованные по данной модели являются как морфологически изменяемыми, так и морфологически неизменяемыми. IV. Модель аналога части сложного предложения (3 ФЕ):

а) с компонентом КАК (2 ФЕ): как снег на голову, как ни в чем не
бывало;

б) с компонентом ХОТЬ (1 ФЕ): хоть трава не расти.
Фразеологизмы данной модели относятся к числу морфологически неиз
меняемых.

Важным структурным показателем исследуемых ФЕ является принадлежность компонентов к той или иной части речи. Анализ исследуемого материала показал, что компонентами фразеологизмов, функционирующих в письмах А.С. Пушкина, являются слова разных частей речи: знаменательные (имена существительные, имена прилагательные, местоимения, глаголы, числительные, наречия), служебные (предлоги, союзы, частицы).

Количественный состав анализируемых ФЕ колеблется от двух до шести. Из 265 фразеологизмов 135 являются двухкомпонентными единицами, 101 - трехкомпонентными, 26 - четырехкомпонентными, 1 - пятикомпонент-ной, 3 - шестикомпонентными.

Фразеологизм характеризуется раздельнооформленностью и цельностью номинации. Первое свойство обусловливает способность ФЕ к модификациям материальной оболочки. Второе позволяет сохранять семантическую стабильность. Явление вариантности носит системный характер.

Вслед за А.М. Чепасовой под структурной вариантностью фразеологизмов мы понимаем внешние, формальные изменения фразеологической единицы при сохранении ее тождества. Общепризнанным во фразеологии является выделение следующих типов варьирования: фонетический, словообразовательный, морфологический, количественный, компонентный, синтаксический и орфографический.

В исследуемом материале не варьируют свою структуру 81% от общего числа ФЕ. Все узуальные варианты, отмеченные фразеологическими словарями русского языка, имеют место в эпистолярных текстах А.С. Пушкина.

По данным нашей картотеки, варьирование разных типов фразеологизмов отмечается в 36 единицах. Самым продуктивным типом варьирования среди описываемых единиц оказался компонентный. Он отмечается у 19 единиц: Бог (Христос) с тобой, сделай милость (одолжение), не на (в) шутку, кой (какой) черт и др.

Следующим по продуктивности типом структурного варьирования является морфологический (7 ФЕ). Под морфологическими вариантами понимаются единицы, различающиеся морфологическими формами лексем, то есть словоформами. Морфологическое варьирование связано с изменени-

ем форм рода, числа, падежа, сравнительной степени компонентов: лезть на стену (стены), с первого взгляда (взгляду), не в силах (силе) и др.

Третьим типом варьирования, характерным для пушкинской эпистолярной фразеологии, является количественный (6 ФЕ). Под варьированием количественного состава мы понимаем сокращение числа компонентов фразеологизма: от (всей) души, ни в (медный) грош не ставить, (сидеть) на мели и др.

Фонетическое варьирование. Под фонетическим варьированием мы понимаем видоизменение звуковой оболочки: к тому же (к тому ж), к счастью (к счастию).

Менее всего представлены среди описываемых нами единиц синтаксический (1 ФЕ) и орфографический (1 ФЕ: на днях - на-днях) типы варьирования. Под синтаксическим варьированием мы понимаем изменения в расположении компонентов фразеологизма: ради Христа — Христа ради. Во всех случаях структурного варьирования сохраняется семантическое тождество ФЕ.

Все окказиональные варианты, встречающиеся в текстах писем А. С. Пушкина, образованы по аналогии с узуальными типами варьирования.

Проблема систематизации единиц важна для любой области научного исследования. Вопросы классификации фразеологического материала в разное время решались Ш. Балли, В.В. Виноградовым, Б.А. Лариным, А.И. Смирницким, В.Л. Архангельским, Н.М. Шанским, В.П. Жуковым и др. Как известно, любая классификация строится на основе общего принципа (принципов), позволяющего (-их) объединить массовый материал. В качестве таких объединяющих принципов выделялись следующие: учет степени семантической спаянности компонентов, исторический принцип становления идиом, структурный принцип, учет разных видов зависимостей между компонентами ФЕ, использование приема фразеологической аппликации. Научные поиски привели ученых к мысли о построении классификации фразеологизмов, которая была бы подобна частеречной. Наименее противоречивой, по нашему мнению, является классификация, разработанная А.М. Чепасовой и основанная на учете типов категориальных значений. В соответствии с названной классификацией выделяются девять классов фразеологизмов: предметные, процессуальные, призначные, качественно-обстоятельственные, количественные - номинативная фразеология; фразеологические предлоги, фразеологические союзы, фразеологические частицы -грамматическая фразеология; модальные фразеологизмы. В основе данной классификации содержится ряд важных теоретических положений, вытекающих из анализа массового материала: 1 )все классы фразеологизмов семантически, грамматически и функционально соотносятся с традиционно выделяемыми частями речи; 2) законы семантической организованности слов и фразеологизмов одни и те же; 3) фразеологический состав русского языка морфологически и синтаксически организован по законам русской грамматики; 4) оба типа организации системны для массового фразеологического материала современного русского языка.

Весь фразеологический материал писем А.С. Пушкина был систематизирован нами по вышеперечисленным семантико-грамматическим классам.

Если располагать фразеологические единицы, используемые А.С. Пушкиным в письмах, по количественной представленности, то наиболее мно-

гочисленным по употреблению оказывается класс процессуальных фразеологизмов. В пушкинских эпистолярных текстах нами отмечено 74 фразеологизма (119 употреблений ФЕ).

По особенностям значения и грамматическим признакам процессуальные ФЕ делятся на две большие субкатегории, внутри которых выделяются отдельные семантические группы: 1). Процессуальные ФЕ, обозначающие такие действия, которые не направлены на предмет (46 ФЕ). Внутри них выделяются следующие семантические группы: со значением говорения (речи); со значением деятельности человека или ее характеристики; со значением психологического состояния; со значением интеллектуального состояния, мысли; со значением перехода из одного состояния в другое; со значением приступа к действию, со значением социального статуса; со значением чувства, переживания, желания; 2). Процессуальные фразеологизмы, обозначающие такие действия, которые направлены на предмет (28 ФЕ). Внутри этой субкатегории выделяются следующие семантические группы: со значением интеллектуального воздействия; со значением психологического воздействия; выражающие самые разные отношения между людьми; со значением обладания.

Вторым по количеству употребленных ФЕ является класс качественно-обстоятельственных фразеологизмов (65 ФЕ, 297 употребления). Частота их употребления в эпистолярных текстах А. С. Пушкина выше, чем у процессуальных ФЕ. Общим значением фразеологизмов этого класса является значение качества или обстоятельства действия. Фразеологизмы качественного - обстоятельственного класса, как и наречия, делятся на две большие субкатегории, внутри которых выделяются различные семантические группы: 1). ФЕ со значением качества (54 ФЕ): со значением способа и образа действия; со значением характера действия; сравнительно - уподобительные; со значением степени; совмещающие значения образа действия и степени; 2). ФЕ со значением обстоятельства действия ( 11 ФЕ): семантические группы со значением времени действия (10 ФЕ); места; цели; условия.

Третьим по представленное™ и употребительности является класс при-знанных фразеологизмов (52 ФЕ, 86 употреблений). Фразеологизмы этого класса обозначают статичный признак предмета или лица. Внутри данного класса выделяются две большие субкатегории: 1). ФЕ, обозначающие признак субъекта, грамматического или логического (50 ФЕ), 2). ФЕ, обозначающие недейственный, статический признак предмета (2 ФЕ).

Четвертый по количественной представленности - класс модальных фразеологизмов (36 ФЕ, 417 употреблений). Модальные фразеологизмы разнообразны по выражаемым значениям: 1 ).ФЕ, передающие эмоциональную оценку действий, событий, состояний: раздражение, досада, радость, сожаление, удовлетворение; 2). ФЕ, передающие отношение говорящего к высказанной мысли: просьбу, пожелание, предупреждение, предположение, возражение, приглашение, согласие; 3). ФЕ, указывающие на источник сообщаемого; 4). ФЕ со значением субъективной оценки меры; 5).ФЕ, оформляющие последовательность изложения. Модальные фразеологизмы характеризуются наибольшей частотой употребления в письма А. С. Пушкина.

Класс грамматических фразеологизмов употребленных в письмах А. С. Пушкина, насчитывает 1 7 ФЕ (73 употребления) и включает в себя: фра-

зоологические предлоги, которые выражают зависимость имени от другого слова или формы (6 ФЕ); 2) фразеологические союзы служат для связи однородных членов предложения, частей сложного предложения, для присоединения поясняющих и уточняющих частей предложения (6 ФЕ); 3) фразеологические частицы с семантической и синтаксической ролью выражения отношения говорящего к высказываемому с особым выделением или уточнением какого-либо момента или стороны в этом высказывании (5 ФЕ).

Класс предметных фразеологизмов включает в себя 15 ФЕ (29 употреблений), которые распределяются по следующим семантическим группам: ФЕ со значением лица, со значением пространства, со значением совокупности предметов; ФЕ со значением отрезка времени; ФЕ со значением отвлеченного понятия.

Наименее представленным является класс количественных фразеологизмов (6 ФЕ, 15 употреблений), включающий в себя: 1) ФЕ, обозначающие неопределенно большое количество; 2) ФЕ, обозначающие неопределенно малое количество; 3) ФЕ, обозначающие отсутствие количества.

В третьей главе рассматриваются особенности употребления узуальных ФЕ, характер системных свойств и отношений фразеологизмов в эпистолярных текстах, стилистическая дифференциация и эмоционально-экспрессивная окраска ФЕ частных писем А. С. Пушкина (§1), приемы авторских модификаций фразеологизмов в эпистолярии А.С. Пушкина (§2).

В эпистолярных текстах А.С. Пушкина фразеологизмы проявляют свои системные семантические свойства и отношения. Семантическую парадигму в сфере фразеологии составляет а) фразеологическая полисемия; б) фразеологическая синонимия; в) фразеологическая антонимия; г) фразеологическая омонимия.

Все ФЕ, функционирующие в письмах А.С. Пушкина, современными фразеологическими словарями толкуются как однозначные и многозначные. Из 265 ФЕ, отмеченных нами в эпистолярии А.С. Пушкина, 47 ФЕ, по данным словарей, являются многозначными, а 318 - однозначными. В эпистолярных текстах А.С. Пушкина отмечено употребление трех ФЕ, обладающих несколькими значениями: брать (взять) / забрать в руки, сходить / сойти с ума, во всяком случае, что составляет всего 2% от общего числа фразеологизмов, употребленных в письма А.С. Пушкина.

Отметим, что ФЕ, функционирующие в эпистолярных текстах А.С. Пушкина в одном значении, но характеризующиеся словарями современного русского языка как многозначные, реализуют прямые, первичные значения. Мы объясняем очень высокую частоту употребления многозначных ФЕ только в одном, первичном значении, во-первых, тем, что в каждом последующем значении увеличивается степень отвлеченности, первичное значение наименее абстрактно по сравнению со всеми последующими; во-вторых, предполагаем, что в языке пушкинской эпохи данные фразеологические единицы функционировали как однозначные.

Фразеологическая синонимия в настоящее время является предметом пристального внимания ученых. Под фразеологическими синонимами в нашей работе понимается два (или больше) фразеологизма, обозначающих одно понятие, принадлежащих к одному классу, субкатегории и фуппе и отличающихся друг от друга семантически или/и стилистически (А.М. Че-

пасова). Синонимичные ФЕ характеризуются рядом сущностных признаков: 1) обозначают одно понятие, 2) принадлежат к одному классу, субкатегории и группе, 3) наличие семантических и/или стилистических различий между членами ряда, 4)близкая и частично тождественная лексико-семан-тическая сочетаемость. Фразеологизмы вступают в синонимические отношения не только друг с другом (внутренняя синонимия), но и со словами и сочетаниями слов (внешняя синонимия).

Из 265 ФЕ, функционирующих в письмах А.С. Пушкина, 28 вступают во внутренние синонимические отношения, образуя 14 синонимических рядов. Фразеологические синонимы, функционирующие в письмах А.С.Пушкина, имеют отличия: 1) в семантике, т.е. различаются оттенками значений: день ото дня («постепенно, с каждым днем») - час от часу - («постепенно, с каждым часом»); ни строчки — ни слова (во ФЕ ни слова актуализируется дифференциальная сема «полное отсутствие чего-либо»); 2) в стилистической принадлежности и эмоционально-экспрессивной окраске: ради бога (разг.)- ради Христа (Христа ради), бог весть (прост., устар.) -бог (господь) его (ее, их) знает (ведает) (разг.), сбить с ног - свалить с ног (разг.), в руках — в лапах (разг.), прийти в голову (разг.) - прийти на ум.

Разговорные и просторечные ФЕ более экспрессивны, что усиливает их образность и реализует прагматическую функцию эпистолярного текста. В письмах А.С. Пушкина есть случаи внешней синонимии, т.е. употребление ФЕ с синонимичным словом и словосочетанием: лениво работать - валить через пень колоду, прямо — без обиняков, бояться - душа в пятки уходит, сидеть смирно - не показывать носу.

Антонимические отношения ФЕ в материале эпистолярных текстов А.С. Пушкина представлены в гораздо меньшей степени, нежели синонимия, что, впрочем, характерно для фразеологии в целом. Фразеологические антонимы обозначают противоположные разнонаправленные или противоположные градуальные свойства, признаки, действия и т.д., средствами выражения антонимичности ФЕ являются: 1) отрицательная частица НЕ: не трогать / тронуть сердца - трогать / тронуть сердце; не по сердцу (кому, что) — по сердцу (кому, что); 2) антонимические компоненты внутри фразеологических единиц: на словах - на деле.

Отмечены примеры внешней антонимии, при которой фразеологизмы вступают в антонимические отношения со словами: подражать - идти / пойти своей дорогою, много - ни капли.

Омонимия как сложное и многообразное языковое явление изучалась и продолжает изучаться уже давно. Под фразеологическими омонимами мы понимаем самостоятельные языковые единицы, образовавшиеся путем разделения конструкций - свободных синтаксических сочетаний, терминологических сочетаний, фразеологизмов - на два или более омонима. Разделившиеся единицы имеют тождественную форму, но несовмещающееся значение (Н.А. Павлова).

Анализ пушкинских эпистолярных текстов показывает, что в них функционирует 20 ФЕ (8%), вступающих в отношения внутренней омонимии. Большинство анализируемых фразеологических омонимов являются межкатегориальными (14 ФЕ): во всяком случае 1, 2,3 (кач. - обет, фраз,час-

тица, фраз, союз), между нами 1, 2, 3 (признанный, кач. - обет., модальный), под рукой 1, 2 (призначный, кач.-обет.), по крайней мере 1, 2, 3, 4 (кач.-обет., фраз, частица, фраз, союз, модальный.) и др. Часть ФЕ, функционирующих в письмах А.С. Пушкина, являются внутрифразеологическими омонимимами с одним категориальным значением (7ФЕ): На руках 1 (при-значный) - «находящийся во владении, в подчинении», на руках 2 (при-значный) - «находящийся на попечении, иждивении»; на днях (на-днях) 1 (кач. - обстоят) - «скоро, в ближайшее время», на днях 2 (кач. - обстоят) -«не так давно, недавно» и др. Три фразеологизма (заткнуть за пояс, спустя рукава, ни капли) в текстах писем А.С. Пушкина образуют внешние омонимы, т.е. вступают в омонимические отношения со свободными, нефразеологическими словосочетаниями.

Функционально-стилистическое расслоение фразеологизмов - вопрос в современной науке сложный и спорный. До сих пор фразеологами не выработаны общепринятые критерии определения стилистического значения ФЕ, не выявлены признаки, по которым следует отличать фразеологизмы разного стилистического значения. Мы не ставили пред собой задачу систематизировать существующие стилистические концепции. С целью выявления стилистической принадлежности ФЕ, употребленных в письмах А.С. Пушкина, мы обратились к словарям.

120 ФЕ в эпистолярных текстах А. С. Пушкина квалифицируются какней-тральные. Общее количество нейтральных фразеологизмов составляет 49% от общего числа ФЕ, употребленных А.С. Пушкиным в письмах: белый свет, во всех отношениях, между нами, нет дела, шутки в сторону, идти / пойти своей дорогой, иметь в виду и др. Остальная часть фразеологизмов (а это 51%) характеризуется различной стилистической окраской: разговорной, просторечной, книжной.

Среди стилистически окрашенных ФЕ преобладают фразеологизмы разговорного стиля (114 ФЕ, 41% от общего числа ФЕ): красная девица, ни души; в дураках, в порядке вещей, на уме, не дело, ни слуху ни духу, по плечу и др.

Менее представлены в пушкинских письмах просторечные фразеологизмы (27 ФЕ, 10% от общего числа ФЕ): ни сват ни брат, в лапах, на сносях, не по нутру, стучать языком, ни черта, черта с два и др. Отметим также, что просторечные фразеологические единицы встречаются преимущественно в письмах к ближайшим друзьям (Л.С. Пушкину, П.А. Вяземскому) и к жене. Употребление данных ФЕ помогает автору создать непринужденную атмосферу общения, позволяющую более эмоционально и открыто высказывать автору свое мнение.

Наименее представлены в письмах А. С. Пушкина фразеологизмы с книжной стилистической окраской (4 ФЕ): дух времени, отдавать / отдать справедливость (кому), трогать / тронуть сердце, в поте лица (своего). А.С. Пушкин использует данные фразеологизмы в жанре частного письма, высказываясь о каких-либо важных исторических событиях, о значительных исторических лицах. Кроме того, помещая книжные ФЕ в контекст бытового разговора, А. С. Пушкин подчеркивает ироническое отношение к объекту речи.

Частотность фразеологизмов разговорного стиля (43%) мы объясняем 1) жанровой обусловленностью; 2) наличием у разговорных ФЕ дополнитель-

ной эмоционально-экспрессивной окраски, позволяющей высказать авторское отношение к предмету речи; 3) возможностью создания неформальной, дружеской атмосферы общения с адресатом.

30 % от общего числа ФЕ, функционирующих в письмах А.С. Пушкина, подвергаются различным авторским модификациям. В нашей работе мы используем классификацию, предложенную И.Ю. Третьяковой, являющейся, на наш взгляд, наиболее доказательной, четко структурированной и вбирающей в себя все способы преобразования ФЕ в речи. И.Ю. Третьяковой выделяет всего два способа использования ФЕ в речи; 1) Использование контекстных актуализаторов - слов, фразеологизмов, словосочетаний или предложений, семантически связанных с употребляющимися в данном контексте ФЕ. 2) Изменение грамматической формы и синтаксической структуры. Актуализаторами в семантике ФЕ в этом случае являются компоненты и грамматическая структура самой ФЕ.

Согласно данной концепции, приемы использования лексических и фразеологических языковых средств можно разделить на три большие группы:

Внутренние приемы (или семантические) касаются изменения семантической стороны исследуемых единиц. Семантическая трансформация может достигаться путем использования антонимических и синонимических потенций слов и фразеологизмов, их стилистических возможностей и свойств.

Внешние (структурные) предполагают изменение формы без изменения семантики, расширение синтагматических возможностей (привычной сочетаемости), употребление нетрадиционной синтаксической позиции, нарушение грамматических, лексико-синтаксических связей.

Комплексные (структурно-семантические) совмещают в себе трансформацию структуры с изменением значения, предполагая высвечивание внутренней формы слова или фразеологизма, нарушение фразеологических «сил притяжения» путем замены одного из компонентов.

Внутренние приемы преобразования узуальных ФЕ в частной переписке А. С. Пушкина представлены следующими разновидностями:

/. Наполнение ФЕ новым смысловым содержанием (контекстуальная конкретизация ФЕ). Новое значение отмечено у фразеологизмов до тех пор и господи помилуй. Значение семантических окказионализмов можно определить только исходя из авторского контекста, например: Я отослал тебе мои рукописи <...>. Ты читаешь их своим приятелям до тех пор, что они наизусть передают их московской публике. Л.С. Пушкину, 28 июля 1825.

Значение фразеологизма до тех пор помогает определить контекст -«очень часто». Это значение несвойственно узуальному употреблению ФЕ: в узусе ФЕ до тех пор имеет значение «до определенного момента времени», поэтому мы рассматриваем его как семантический окказионализм.

2. Употребление в одном контексте полярных эмотивных ФЕ. Столкновение в пределах одного контекста полярных эмотивных фразеологизмов создает эффект неожиданности, служащий для выявления истинного отношения автора к предмету речи. Обратимся к пушкинским текстам: А жаль, что не тиснули мы ее <статью о Дрездеке ^>во 2-м номере "Современника", который будет весь полон Наполеоном? Когда бы кстати тут же было заколоть у подножия Вандомской колонны генерала Винценгеродекак

жертву примирительную.' — Я было и рукава засучил! Вырвался, проклятый, Бог с ним, черт его побери. Д.В. Давыдову, 20 мая 1836.

Столкновение полярных эмотивных ФЕ выполняет одновременно и функцию конкретизации, и функцию оценки, и эмоционально-усилительную функцию.

3. Контекстное толкование значения ФЕ. Толкование значения фразе
ологизма может даваться либо с помощью использования пояснительного
союза ТО ЕСТЬ, либо с помощью отдельного высказывания, стоящего в по
стпозиции: Дай Бог Вам многие лета—т. е. дай Бог нам многие романы.
М.Н. Загоскину, 11 января 1830.

В текстах писем А.С.Пушкина отмечается использование приема контекстного толкования свободного словосочетания или слова фразеологизмом: Постараемся напиться не en grand согаоп Пег, как сапожники — а так, чтоб быть еп ре(И соига§е, под куражом. П.А. Вяземскому, 7 января 1829.

4. Намеренная тавтология. Пример использования данного приема от
мечен нами лишь один раз: Черт побери вашу свадьбу, свадьбу вашу черт
побери. А.А. Дельвигу, 20 февраля 1826.

Пушкин повторяет не просто отдельные ФЕ, но всю конструкцию в целом, в первой фразе помещая фразеологизм в препозицию, а во второй—в конец всего предложения. Вторая фраза представляет собой актуализированную структуру, в которой фразеологизм служит для выражения авторского отношения к происходящему, для усиления этого отношения.

Создание фразеологически насыщенного контекста. Одновременное употребление нескольких фразеологических единиц способствует усилению их экспрессивности, что ярко проявляется в следующих примерах: Ольга Сергеевна и Лев Сергеевич останутся на подножном корму; а придется взять их мне же на руки, тогда наплачу]сь и напла\ чусь, а им и горя мало. Н.Н.Пушкиной, Ииюля 1834.

Дружеская переписка А. С. Пушкина чрезвычайно эмоциональна. Использование приема создания насыщенного фразеологического контекста является прямым тому доказательством. Кроме того, подобное функционирование фразеологических единиц позволяет автору письма реализовать прагматическую функцию, оказывая влияние на эмоциональную и интеллектуальную сферы адресата.

Самая малочисленная группа приемов использования фразеологизмов— это внешние приемы, представленные двумя разновидностями.

/. Эллиптирование ФЕ. - усечение фразеологизма, использование лишь части его компонентов: Вот Вам Ваши письма. Должно будет вымарать казенные официальные фразы и также некоторые искренние, душевные слова, ибо не мечите е(с. AM. Тургеневу, 16 января 1837.

2. Дистанцирование компонентов ФЕ. Нами зафиксировано единичное использование данного приема: Что ты сделал для Дмитриева (которого ты один еще поддерживаешь), то мы требуем от тебя для тени Карамзина - не Дмитриеву чета! П.А. Вяземскому, 9 ноября 1826.

Из всех перечисленных выше приемов использования фразеологических единиц, наибольшей частотностью характеризуются комплексные приемы (36 ФЕ).

1. Дефразесаюгизацш (обыгрывание внутренней формы, производной
природы фразеологизма). Поддефразеологизацией мы понимаем реальное
восстановление смысла выражения, двуплановость, благодаря чему созда
ется двойственность восприятия. Чаще всего «оживление внутренней фор
мы фразеологизма» осуществляется за счет создания автором необходимо
го контекста: Мы трудимся - а он (Дельвиг) сидит на судне да нас побрани
вает. Нехорошо и не благоразумно. Он открывает нам глаза и мы видим,
что мы в дураках. П. А. Плетневу, 7 января 1831.

2. Другой комплексный прием, использование которого отмечено нами
в текстах писем А.С. Пушкина - перифраза ФЕ с сохранением ее определен
ных „компонентов. (Перифраза - описательный оборот речи, применяемый
для замены слова, словосочетания или фразеологизма с целью придать по
вествованию большую выразительность, подчеркнуть характерные призна
ки того, что заменено). Таких примеров всего четыре, и три из них связаны
с употреблением фразеологизма ждать у моря погоды. В своей начальной
форме данный фразеологизм Пушкиным не используется вообще. Но не воз
никает никакого сомнения, что речь идет именно о нем, поскольку сохра
няются основные компоненты фразеологической единицы: МОРЕ, ПОГО
ДА и ЖДАТЬ: Я живу в деревне как на острове, окруженный карантина
ми. Жду погоды, чтоб жениться и добраться до Петербурга -ноя об этом
не смею еще и думать. А.А. Дельвигу, 4 ноября 1830. Милый мой, посидим
у моря, подождем погоды; я не умру ... Бог не захочет, чтоб "Годунов

со мною уничтожился. В. А. Жуковскому, 6 октября 1825.

3. Вклинивание между компонентами ФЕ зависимых местоимений. По
явление местоимения в пределах фразеологической единицы не нарушает
цельности, единства фразеологического значения как такового. Оно слу
жит, как правило, для усиления, ослабления или уточнения смысла, для ак
центирования внимания читателя на описываемом явлении, выполняя сти
листическую функцию интенсивности: Кстати о Беллоне: когда Вы увиди
те Белоглазого Кавелина, поговорите ему, хоть ради вашего Христа, за
Соболевского, воспитанника Университетского пансиона. <...> А.И. Тур
геневу, 9 июля 1819.

4. Фразеологическое развертывание. Развертывание - частый прием.
Н.В. Халикова определяет развертывание как намеренное выявление моти
вирующей фразеологизм внутренней формы путем утраты устойчивости и
употребления компонентов в роли свободных слов при общем образном тож
дестве фразеологического контекста и фразеологической единицы. Цель раз
вертывания - коммуникативная: отражение эмоционально - субъективного
отношения говорящего к описываемым объектам, их оценивание: Яреши-
тельно не хочу выносить сору из Михайловской избы <... > Л.С. Пушкину,
1-10 ноября 1824.

5. Замена одного из компонентов ФЕ. Прием замены компонентов при
водит к актуализации фразеологизмов в тексте. При этом автор преследует,
как правило, несколько целей: конкретизация значения фразеологизма, уси
ление образности, внесение дополнительных смысловых и коннотативных
оттенков, усиление экспрессии: Цензура наша так своенравна, что с нею
невозможно и размерить круга своего действия -лучше об ней и не думать
- а если брать, так брать, не то, что и когтей марать. П.А. Вяземскому, 4
ноября 1823.

Иногда замена одного из компонентов ФЕ влечет за собой появление подтекста, вызванного отрицательной эмоционально-оценочной окраской узуального фразеологизма или интенсивностью совершения действия, обозначаемого фразеологизмом: Стихотворений помещать не намерен, ибо иХри-стос запретил метать бисер перед публикой, на то проза - мякина. МП. Погодину, перв. пол. сентября 1832.

7. Семантическая инверсия. Семантическая инверсия заключается в из
менении внутрифразеологических синтаксических связей между компонен
тами фразеологизма, в изменении отдельных грамматических признаков
знаменательных компонентов, утрате или замене служебных компонентов:
У меня для вас три короба признаний. А.И. Бекешевай, 8 сентября 1835.

В узуальном количественном фразеологизме с три короба, имеющем значение «много», утратился предлог, что привело к образованию окказиональной ФЕ три короба. Нам представляется, что в данном случае произошел семантический сдвиг. В контексте письма А. С. Пушкина ФЕ три короба имеет значение «множество», что позволяет говорить о переходе данного фразеологизма в класс предметных.

8. Создание устойчивых сочетаний по аналогии суже существующи
ми в языке ФЕ. В письмах А.С. Пушкина зафиксировано семь окказиональ
ных фразеологизмов: Гнедичеве Гнедичу (по аналогии с ФЕ, Богу Бого-
во), по перу (по аналогии с ФЕ по плечу), ради соли (по аналогии с ФЕ
ради бога), на всякий страх (по аналогии с ФЕ на всякий случай), на
старой ноге (по аналогии с ФЕ на короткой ноге), шевелить сердце (по
аналогии с ФЕ трогать сердце), голы как бубны (по аналогии с ФЕ гол
как сокол, балы с плеч (по аналогии гора с плеч).

9. Создание устойчивых сочетаний, аналогий которым в языке не за
фиксировано. В эпистолярных текстах А.С. Пушкина нам встретился толь
ко один такой фразеологизм: в стойку. Он не отмечен ни словарями совре
менного русского языка, ни словарями русского языка XVIII- XIX веков, ни
фразеологическими словарями. Значение данной фразеологической едини
цы можно определить только исходя из контекста и значений его компо
нентов: Веселятся до упаду и в стойку, т.е. на раутах, которые входят
здесь в большую моду. П А. Вяземскому, ок. 25 января 1829г.

Значение данной ФЕ определено нами как «безудержно, самозабвенно», поскольку речь в письме идет о бурном веселье, а среди лексических значений лексемы «стойка» фиксируется значение «положение человека вниз головой».

10. Инверсия (изменение порядка следования компонентов ФЕ). Среди
приемов авторского преобразования ФЕ изменение порядка следования ком
понентов является одним из наиболее частотных. В письма А.С. Пушкина
ему подвергаются 11 ФЕ. Приведем пример из нашей картотеки: Ты пеня
ешь мне за «Московский вестник» - и за немецкую метафизику. Бог видит,
как я ненавижу и презираю ее; да что делать? собрались ребята теплые,
упрямые; поп свое, а черт свое. Я говорю: господа, охота вам из пустого в
порожнее переливать. А. А. Дельвигу, 2 марта 1827г.

В заключении обобщаются результаты исследования. Многоаспектный анализ ФЕ, функционирующих в текстах частных писем А.С. Пушкина, позволяет утверждать, что фразеологизмы являются важ-

ным средством формирования идиостиля писателя, своеобразие которого определяется: 1) количеством и частотностью употребления ФЕ, 2) особенностями введения ФЕ в контекст писем, 3) приемами авторской модификации узуальных ФЕ, 4) фразеологическими новообразованиями.

Употребление ФЕ в текстах писем А.С. Пушкина имеет обусловленный жанром характер, определяется совокупностью коммуникативных установок автора: обозначить референтную ситуацию, выразить эмотивно-оце-ночное состояние, воздействовать на адресата.

Функциональная значимость ФЕ в текстах писем А.С. Пушкина определяется дифференциальными признаками данных языковых единиц: являясь средствами номинации, фразеологизмы не дублируют уже рационально познанное и закрепленное в языке, но дают возможность очень точно, образно обозначить референтную ситуацию; наличие аксиологического (оценочного) компонента в значениях подавляющего числа ФЕ дает возможность обозначить личностное отношение к номинируемой ситуации, выразить свое эмоциональное состояние. ФЕ в текстах А.С. Пушкина одновременно являются объективно-субъективно-оценочными.

В эпистолярных текстах А.С. Пушкина ФЕ выполняют следующие функции: 1) номинативную, 2) эмоционально-экспрессивно-оценочную, 3) прагматическую, 4) функцию участия в создании стилистического приема, 5) лаконизации, 6) гиперболизации, 7) интенсивности.

Употребление ФЕ А.С. Пушкиным в одно и то же время подчинено общеязыковым законам и характеризуется своеобразием, что делает авторский стиль индивидуальным и неповторимым. Видоизменения языковых единиц производятся автором для реализации совокупности коммуникативных установок: 1)создания многоплановости семантики текста, 2) для экспрессивного наполнения текста и выражения дополнительной окказиональной коннотации, 3) для активизации восприятия контекста, 4) для увеличения образности текста при минимуме языковых средств.

Совокупность особенностей употребления ФЕ позволяет говорить о сти-леобразующей роли фразеологизмов в эпистолярных текстах А.С. Пушкина, об их влиянии на формирование пушкинского идиостиля, главной отличительной чертой которого, во многом формирующейся благодаря фразеологии, является эмоциональность. А.С. Пушкин использует, как правило, фразеологизмы, обладающие эмоционально-экспрессивно-оценочной стилистической окраской. Такие ФЕ способны выражать отношения говорящего к предмету речи, субъектам и объектам окружающей действительности. Эмоциональное состояние автора передается узуальными ФЕ, их окказиональными вариантами, окказиональными ФЕ, использованием в одном ряду синонимичных ФЕ, созданием фразеологически насыщенного контекста и нарушением синтаксической структуры ФЕ.

Второй особенностью пушкинского идиостиля, в формировании которого фразеологизмы играют важную роль, является оценочность. Большинство эпистолярных текстов А.С. Пушкина содержит в себе оценку явлений окружающей действительности, выражающуюся, прежде всего, с помощью фразеологических единиц. Нередко целью создания письма становится именно стремление оценить происходящее, выразить свое отношение к чему-либо, касающемуся непосредственно автора, его родных, друзей, их

личных или общественных интересов. Оценочность в значительной степени усиливается при трансформации ФЕ, при "декодировке" фразеологического значения. Особую роль при выражении оценки играет использование такого приема трансформации ФЕ, как развертывание. В коммуникативных установках А. С. Пушкина отражаются особенности коммуникативного поведения русских, отмеченные И.А. Стерниным: оценочность (стремление все оценить) и эмоциональность (высокий эмоциональный накал речи).

Фразеологизмы оказывают непосредственное влияние на формирование прагматичности эпистолярного стиля А.С. Пушкина. Фразеологические единицы чрезвычайно образны в силу своей природы. Именно поэтому их использование автором в качестве средства воздействия на различные сферы адресата (и интеллектуальную, и эмоциональную) вполне оправдано и более чем эффективно. А.С. Пушкин в значительной степени усиливает прагматику ФЕ, подвергая их трансформации. Фразеологизмы, функционирующие в эпистолярных текстах А. С. Пушкина, выполняют важную роль в формировании идиостиля писателя, являясь одним из доминантных уровней художественного текста.

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИИ ОТРАЖЕНЫ В СЛЕДУЮЩИХ ПУБЛИКАЦИЯХ:

1. К проблеме моделирования фразеологических единиц // Актуальные
проблемы изучения языка и литературы: Материалы Всероссийской на
учной конференции.- Абакан: Изд-во ХГУ, 2002. - С.62-65.

2. Структурные модели фразеологизмов писем А.С. Пушкина // Язык и
мышление: психологический и лингвистический аспект: Материалы
Всероссийской научной конференции. - Пенза, 2002. - С. 118.

3. Роль языковой личности в истории русского литературного языка (на
примере функционирования фразеологических единиц в письмах А.С.
Пушкина) // Время. Язык. Личность: Социокультурная динамика язы
ковых явлений: Материалы Всероссийской научной конференции. -
Омск: Изд-во ОГУ, 2002.- С.439-440.

4. О некоторых языковых особенностях писем А.С. Пушкина // Вестник
ХГУ им. Катанова. Серия Языкознание. Вып. 3. -Абакан: Изд-во ХГУ,
2002.-С.132-134.

5. Приемы авторской модификации фразеологизмов в письмах А.С. Пуш
кина // Гуманитарные исследования. Ежегодник. Выпуск 7: Сборник
научных статей/ Под ред. С.И. Орехова.- Омск: Изд-во ОмГПУ, 2002. -
С.182-186.

6. К вопросу о научных классификациях эпистолярных текстов А.С. Пуш
кина// Актуальные вопросы современного образования: Сб.ст. Вып. 2:
Методология, педагогика, психология, методика/ Под ред. А. Г. Анош-
кина, Н.А. Павловой. - Омск, Изд-во ОмГПУ, 2002. - С.124-127.

Работа выполнена на кафедре литературы Сургутского государственного педагогического института.

Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор

Ю.А. Дворяшин

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Ю.И. Минералов кандидат филологических наук, доцент З.Я. Селицкая

Ведущая организация: Уральский государственный университет

Защита состоится 25 июня 2003 г. в 13 00 часов на заседании диссертационного совета К 212.274.02 по защите диссертаций на соискание учёной степени кандидата филологических наук при Тюменском государственном университете по адресу: 625003, г. Тюмень, ул. Семакова, 10,ауд.211.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Тюменского государственного университета.

Автореферат разослан «___ »____________2003 г.

Учёный секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор Л.А. Вараксин

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ИССЛЕДОВАНИЯ

Имя Варлама Шаламова в представлениях современного читателя о русской литературе советского периода занимает достойное место. Публикации сборников его стихотворений, «Колымских рассказов», части обширного эпистолярия, а также воспоминаний о нём И.Сиротинской, А.Солженицына и других вызвали живой интерес к Шаламову как к оригинальному художнику и духовно богатой, самобытной творческой личности.

Несмотря на известность Шаламова, сведения о нём в широкой массе читателей по-прежнему лишены цельности, а представления продолжают оставаться избирательными. В 60-70-е годы Шаламов стал известен соотечественникам прежде всего как поэт, благодаря появившимся в то время поэтическим сборникам «Огниво», «Дорога и судьба», «Московские облака» и другим. Во второй половине 80-х годов Шаламова узнали как писателя «лагерной темы». Тогда в Советском Союзе стали публиковаться - вначале в журналах, а затем и в отдельных сборниках - его рассказы. С этого времени «лагерная проза» Шаламова как бы потеснила поэзию и стала на целое десятилетие едва ли не главным объектом интереса и читателей, и исследователей творчества писателя. В 90-е годы появились воспоминания Шаламова, его переписка. Он предстал перед читающей публикой как страстный полемист, отстаивавший чрезвычайно самобытные - до парадоксальности - эстетические взгляды. Шаламов так и входил в общественное сознание современников, как бы последовательно разворачивая перед ними различные грани своего таланта, высвечивая отдельные черты творческой личности, что во многом предопределило разнородность первоначального читательского мнения о нём.

В литературоведении и критике нашли отражение разные аспекты, ракурсы, стороны творческой личности и деятельности Шаламова. Первые критические работы, посвященные поэтическим сборникам Шаламова, появились в начале 60-х годов. Попытки истолковать произведения Шаламова, отметить своеобразие художественного мира поэта предпринимали Б.Слуцкий, Г.Краснухин, О.Михайлов, Е.Калмановский. Позднее процесс постижения различных граней творчества становился всё более глубоким и содержательным. Отдельным вопросам теоретической поэтики шаламовских произведений посвящены работы Е.Волковой, А.Латыниной, Н.Лейдермана, Н.Молчановой, И.Некрасовой, И.Сухих, Л.Тимофеева, Е.Шкловского и других. Вопросы исторической поэтики рассматривали Е.Громов, В.Есипов, М.Золотоносов, Ф.Сучков, Б.Лесняк, Ю.Шрейдер и другие. Эстетические воззрения Шаламова стали объектом исследования для Е.Волковой. Проблемами текстологии произведений В.Шаламова и вопросами биографии художника занимаются И.Сиротинская, С.Неклюдов, В.Старкова,

Е.Орехова-Добровольская. Творчество В.Шаламова стало предметом пристального внимания зарубежных исследователей. Среди них следует отметить работы М.Берютти, М.Никольсона, Е.Михайлик, Ф.Апановича, Л.Клайн и других. Творчество Шаламова стало объектом изучения философов, психологов, историков (М.Головизнин, Е.Ермолин, А.Большев, М.Геллер).

Однако среди работ, посвященных творчеству В.Шаламова, в настоящее время практически отсутствуют исследования, реализующие целостный взгляд на созданное писателем во всей его совокупности. На наш взгляд, это предопределено рядом обстоятельств, в том числе и объективного свойства. Во-первых, значительная часть писем, дневниковых записей Шаламова до сих пор не опубликована, что не дает возможности объективного подхода к исследованию его творчества (в частности, не известны читателю часть писем Шаламова Ю.Шрейдеру, значительная часть дневниковых записей, стихотворения последнего десятилетия жизни поэта, пьеса «Вечерние беседы» и другое). Во-вторых, большинство работ, посвященных творчеству Шаламова, имеет избирательный характер, посвящено отдельным вопросам творчества или отдельным произведениям писателя. В-третьих, поэтическое наследие автора мало изучено и оттеснено на второй план интересом к лагерной тематике его произведений. Всё это вольно или невольно создаёт представление о творчестве В.Шаламова как о некоем соединении в той или иной мере разнородных, а нередко и противоречивых по своей природе творческих созданий, а о самом художнике как о натуре, лишенной качества цельности. Между тем, такой взгляд, по нашему мнению, несовместим с истинной сущностью творческого наследия писателя, он деформирует облик художника, каким он был в действительности.

Современный уровень исследованности творчества В.Шаламова позволяет
анализировать его прозаические произведения, его лирику и эстетические воззрения с
точки зрения их единства и взаимообусловленности, что даст возможность постигнуть
внутренние, глубинные, а значит - сущностные связи, соединяющие лишь на первый
взгляд несоединимые элементы художественного мира замечательного русского писателя.
В ходе исследования творческой индивидуальности художника слова, как и при изучении
историко-литературного процесса, очень важно определить понятие об основной и
наиболее широкой форме художественного развития, по отношению к которой все
остальные художественные образования выступают как ее внутренние разновидности. В
последние десятилетия за такой формой исторического развития литературы в нашем
литературоведении все более закрепляется термин художественная система. Не

вдаваясь в полемику по поводу литературно-теоретических дифиниций, мы все же

считаем целесообразным заметить, что жизненная реальность сливается в процессе творчества с авторским отношением к жизни, оплодотворяется им, в результате чего рождается новая художественная характерность определенного типа. Эта художественно претворенная характерность с её отношением к окружающему миру и составляет собственно художественное содержание, содержательную художественную целостность, имеющую свою вполне определённую структуру, основными компонентами которой являются тип характерности и тип связей ее с миром в целом. Такое понимание природы взаимосвязи художественного творчества и жизненного опыта писателя представляется нам особенно актуальным при изучении такого типа художника, какой представлен судьбой и произведениями Варлама Тихоновича Шаламова. Вместе с тем это позволило нам определить и основной путь исследования его творческого наследия - через постижение сущности наиболее значимых граней художественного мира писателя в их органической - системной - слитности.

Научная новизна диссертации состоит в том, что творчество В.Т.Шаламова впервые в отечественном литературоведении исследуется во всей совокупности его основных составляющих; эпические произведения, лирика, литературно-критические и публицистические работы писателя анализируются как определенная целостность, своеобразная идейно-художественная система.

Цель исследования определяется темой диссертации: выявление природы идейно-художественных элементов творчества В.Шаламова, определяющих его единство и целостность и отражающих самобытность творческой индивидуальности писателя. Достижение этой цели предполагает решение следующих задач:

—исследовать пути становления и развития В.Шаламова как художника;

—проанализировать эволюцию его эстетических представлений;

—выявить самобытное преломление творческой индивидуальности писателя в

жанровых формах эпоса и лирики;

—изучить процесс становления жанровой формы рассказа в творчестве Шаламова,

представляющего собой образец «новой прозы».

Объект исследования: творческое наследие В.Шаламова в трех жанровых ипостасях:

эпос, лирика и литературно-критические работы, которые представляют основные

направления творческой деятельности писателя.

Предмет исследования: идейно-нравственные и эстетические связи, определяющие качество системности творчества В.Шаламова.

Методологическую основу диссертации определяют принципы научной объективности, историзма и системности, которые конкретизировались в ходе

исследования в зависимости от изучаемого материала и частных задач. Достижение поставленной цели предполагает сочетание типологического и историко-генетического подходов к анализу литературного материала. При этом использовались библиографические разыскания, структурно-семантический анализ текста, историко-литературное комментирование, обобщение историко-литературных фактов и закономерностей литературного движения.

Практическая значимость диссертации. Результаты исследования могут быть использованы в вузовском и школьном преподавании русской литературы ХХ века, при разработке общих и специальных курсов по истории литературы.

Апробация работы. Результаты исследования были представлены в докладах на пятых Международных Шаламовских чтениях (Вологда, 2002), на четырех научно-практических конференциях преподавателей и аспирантов СурГПИ. Основные положения диссертации изложены в трех научных публикациях.

Структура и объём диссертации. Работа состоит из «Введения», трёх глав, «Заключения», «Библиографического списка» и «Приложения». Диссертация напечатана на 153 листах. Библиография включает 179 названий.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ

Во «Введении» анализируется состояние изучения творчества В.Шаламова, даётся обзор критической литературы, посвященной художественному осмыслению личности Шаламова, обосновывается выбор темы диссертации, определяются предмет, цели и задачи исследования.

Первая глава «Малый эпос Варлама Шаламова» включает два параграфа.

В первом параграфе «История и поэтика новеллистики» отмечается, что Шаламов нередко представляется рецензентами как один из первооткрывателей новой «лагерной» темы. При этом теряется объективный подход к художественному миру Шаламова в целом, и важнейшие составляющие этого мира - поэзия и эстетические воззрения - остаются в стороне от взора критики, так как фиксируется внимание лишь на одной стороне духовного мира Шаламова, его творчества в целом - на «Колымских рассказах». Но не только этот факт способствует однобокому подходу к Шаламову. Сегодня для большинства читателей лагерная литература - это документ, литература свидетельства, задача которой - рассказать о страшных событиях недавней истории. Для многих Шаламов остается не столько художником, сколько реабилитантом. Семнадцать лет он был свидетелем и участником мировой катастрофы. Опыт семнадцатилетнего пребывания в лагерях позволил ему задуматься о возможности крушения мироздания, а

воспринят он был как политический публицист. Тематика, план содержания «Колымских рассказов» заслоняли план выражения, а художественная манера Шаламова служила лишь фиксатором ее интонационных отличий от других произведений лагерной литературы. А ведь у Шаламова совершено особый подход к лагерю. Писатель рассматривает лагерь как своего рода модель человеческой жизни, когда ее вековечные коллизии и противоречия доведены и обострены до крайнего предела. Описывая лагерь, Шаламов имеет в виду человеческое бытие в целом как арену постоянной борьбы гуманистических идей и иллюзий, с одной стороны, и своекорыстных интересов, жестокости и подлости - с другой. Эта борьба онтологических добра и зла является магистральной и вечной темой мирового искусства. К ней и считал себя органично причастным Шаламов - писатель и мыслитель. Его поэтика - это поэтика этой глобальной, всечеловеческой темы.

Начало творческой деятельности В.Т. Шаламова относится к 1932 году, когда он начал работать в литературе профессионально. Первые пробы пера были осуществлены Шаламовым в жанре публицистики во время работы литературным сотрудником разных журналов. Работа в журналах была сопряжена с формированием литературного стиля и вкуса писателя, со становлением художественного мировоззрения. Первые рассказы Шаламова появились в печати во второй половине 30-х годов. В этих произведениях автор обращается к теме нравственной ответственности человека перед самим собой и перед другими. Герои рассказов - высоко нравственные люди.

Арест 1937 года прервал его путь в большую литературу.

Возращение Шаламова к творчеству произошло после окончания срока заключения в начале 50-х годов. В периодике тех лет появились подборки его стихов, сразу обратившие на себя внимание любителей поэзии. Проза же Шаламова пришла к отечественному читателю значительно позже - как прозаика его раньше узнали за границей: в США, в Германии, в Англии, во Франции с «Колымскими рассказами» познакомились еще в 60 -70-е годы. В нашей же стране рассказы Шаламова из колымской серии появились только в конце 80-х годов, уже после смерти писателя. Первые три рассказа - «Медведь», «Геркулес», «Воскрешение» - были напечатаны в журнале « Сельская молодежь» № 7 за 1987 г.

Творческая история прозаических произведений Шаламова предопределялась специфическими обстоятельствами заключения. В лагерных условиях Севера не только писать, но и хранить рассказы было почти невозможно. Поэтому свою колымскую «эпопею» Шаламов начал писать уже в ссылке, выйдя из лагерей, в начале 50-х годов. В 1954-55 гг. В.Шаламов создал два сборника «Колымские рассказы» и «Очерки преступного мира». Затем он два года работал над произведениями, вошедшими в

сборники «Левый берег» и «Артист лопаты». К 1966-1967 гг. относится рукопись книги «Воскрешение лиственницы». Над последним сборником «Перчатка или КР-2» В.Шаламов работал уже в начале 70-х годов.

В прозаических произведениях Шаламов высказывал самое важное из того, что было им постигнуто: об ограниченности духовных и физических сил человека в столкновении с испытаниями, совершенно непредсказуемыми и невозможными, скажем, для века девятнадцатого, какие выпали на долю сотен тысяч людей в XX веке. Силы зла, утверждал Шаламов, при известных обстоятельствах способны сломить и разрушить в любом человеке всё. Ибо возможности человека конечны, а зло может быть бесконечным, всемогущим, беспредельным. И там, в эпицентре зла, человек - заживо или нет - гибнет. Художник не побоялся рассказать неприятное, показать страшное в человеке - не для того, чтобы читатель испугался, содрогнулся от страха, но для того чтобы узнал. В.Шаламов, показав «расчеловечивание» мира, оказался пророком: жестокость нарастает повсюду. Писатель никогда не эстетизировал бесчеловечность. Он стремился, чтобы читатель увидел и оценил, что это такое в реальной жизни. И если произведения В.Шаламова учат кого-то ненависти к произволу, жестокости, то это положительный эффект. Не только в сталинских лагерях - в самой сущности человеческого существования стал заметен смертоносный нарыв. «Всё дозволено» - страшная реальность истории человечества, которой необходимо противостоять.

Историко-литературный анализ прозы Шаламова в данном параграфе сочетается с исследованием самобытных качеств её поэтики, в результате которого выявляются особенности творческой манеры писателя. В качестве таковых рассматриваются, в частности, отсутствие дидактизма, максимальная лаконичность, емкость и смысловая плотность письма (стилистика точного и скупого слова, лишенного метафоризации, является одним из средств выражения авторской концепции в произведениях Шаламова).

В рассказах Шаламов сознательно отказывается от учительской роли писателя, от стремления навязать читателю свой психологический опыт, считая антидидактизм одним из основных требований прозы ХХ века. Рассказы Шаламова связаны неразрывным единством: это судьба, душа, мысли самого автора. И в них, как составляющей части художественной системы писателя, проявляются разные грани его творческой индивидуальности: самобытное отношение к действительности как факту, безусловность требования к герою сохранения человеческого достоинства в любых обстоятельствах, определённость выражения этических норм поведения.

С понятием лагеря у Шаламова сопряжена такая категория экзистенциализма, как абсурд. Она конкретизируется как падение в нелепое и катастрофическое перевертывание

выработанных человечеством ценностей веры, морали, смысла жизни, культуры, блага. Палачи становятся жертвами, а жертвы - палачами. Искажены понятия вины и невиновности. Один из очерков «Вишеры» назван «В лагере нет виноватых». К честному труду призывают подлецы и «те, которые нас бьют, калечат…» («Сухим пайком»). Шаламов стремился раскрыть жестокую правду о «каноническом» «классическом ближнем», оказавшемся на границе «за-человечности» (термин В.Шаламова), о власти толпы и о поведении человека в толпе. В условиях лагеря, находясь под давлением толпы, происходит смещение таких понятий, как память и забвение, свобода и неволя, счастье и несчастье. Эти понятия взаимозаменяемы, взаимообратимы. «Нас выпускают, дурак, -сказал Парфентьев. - Выпускают? На волю? То есть не на волю, а на пересылку, на транзитку» («Заговор юристов»). Возвращение в лагерь из тюрьмы отождествляется с освобождением - свобода и несвобода.

Абсурдность происходящего преодолевается иронией и парадоксом: « Я много размышлял о великом лагерном чуде - чуде стукачества, чуде доноса»; «Прошлая жизнь курсантов была более далека от нас, чем загробная. Чтобы задержаться в больнице и не быть «выпущенным» в забой, больные растравляли себе раны: «Два месяца Коля боролся с заживлением раны, но молодые годы взяли своё». У рассказчика был шарф, который он старательно берёг, никогда не снимая с шеи. И вот шарф украден: «Стало даже легко, и укусы на шее стали подживать, и спать я стал лучше. И всё-таки я никогда не забуду этот шарф, которым я владел так мало». Парадоксы сопровождают самые тяжелые ситуации и впечатления: «На допрос меня больше не вызывали, и я сидел не без удовольствия в туго набитой следственной камере Северного управления».

Парадоксы шаламовской прозы выражают глубокий метафизический смысл в темах и символах свободы и несвободы, памяти и забвения, спасения и блага.

Существенную роль в системе средств изобразительности в прозе Шаламова играет деталь-символ. Выразительность и точность бытового рельефа в рассказах писателя снискали ему славу «документалиста Колымы». В специфических условиях ограниченного восприятия героем среды, однообразия зрительных и слуховых впечатлений деталь у Шаламова обретает особую значимость, она не просто выразительна, но осмыслена рассказчиком с точки зрения целого. Точно зафиксированные подробности наполняются особым символическим смыслом (вешки как бытовая подробность и как инфернальная граница жизни и смерти; слово «сентенция», вспомнившееся рассказчику и означающее его возвращение в мир и т.п.).

Однако характерно, что детали-символы у Шаламова не имеют постоянного значения. Предметы, люди, события, связи между ними зачастую изменяются в самый

момент возникновения, всё время как бы превращаясь в нечто иное - текучее, ускользающее, нередко чуждое человеческому опыту, неожиданное и нестабильное. Мы определяем такое состояние прозы как деструктивное. Анализ фрагментов рассказа «Ягоды» позволяет проследить процессы преобразования значений деталей лагерной жизни, затрагивающие не только физиологию, психологию, но и самые глубинные слои культуры (евангельский архетип).

Символика Шаламова с трудом поддаётся толкованию посредством точных понятий, ибо её смысловое наполнение многозначно. Символ в его рассказах эстетически расширяет содержание образа до бесконечности, помогая воображению распространяться на множество родственных представлений.

Среди образов-символов в рассказах Шаламова есть такие, которые являются традиционными для классической русской литературы. Например, тропа как знак художественного пути, вода - дар жизни, река - течение человеческой жизни. Однако писатель создаёт специфичные «лагерные» символы, которыми становятся, например, стланик как символ реальной надежды и человеческих иллюзий и лиственница как символ памяти, смерти и возрождения, тления и стойкости. Определяя семантико-эмоциональное значение этих символов, Шаламов решает одну из главных задач своего творчества -используя художественный образ, вернуть, востановить некогда пережитое чувство, побеждая контроль времени. При этом писателю было важно преодолеть власть материала и диктуемых им оценок, опираться на единственную, с его точки зрения, правду - правду таланта.

Во втором параграфе «Этические пределы человеческого существования в прозе Шаламова» внимание сосредоточено на постижении основополагающих этических принципов, определяющих границы действий, поступков и поведения героев прозаических произведений Шаламова. В художественном мире писателя запечатлелись нравственные устои его личности, которые формировались и эволюционировали в драматических условиях современности. Среди жизненных обстоятельств, сыгравших важнейшую роль в мировоззренческом самоопределении Шаламова, следует назвать его собственные впечатления детства, лично пережитое и испытанное им в то время и оставшееся в сознании навсегда. В работе дана характеристика процесса становления этической позиции Шаламова и её отражение в ряде произведений, первым среди которых является автобиографическая повесть «Четвертая Вологда». В сюжетном пространстве повести явно превалирует образ отца, который оказал на будущего писателя особенно сильное влияние. У Тихона Николаевича была своя система, суть которой достаточно прогрессивна и интересна - подтолкнуть ребенка к реализации своих

возможностей, способностей, раскрепостить его, не скрывать своих преимуществ, уметь извлекать из всех жизненных ситуаций полезные для себя уроки. Однако система воспитания, осуществлявшаяся в семье Шаламовых, не была с воодушевлением принята самими воспитуемыми, она находила протест в детских душах. Внутреннее, скрываемое несогласие с мировосприятием отца серьезно повлияло на формирование жизненной, нравственной позиции писателя. Диктат, навязывание чужой воли, учительство - вот то, против чего еще мальчиком восстал Варлам Шаламов, что претило ему в классической литературе, и чего он избегал всегда в своей «новой прозе». В детские годы начинают формироваться нравственные принципы, склонности, увлечения, привязанности, которые в дальнейшем будут проявляться в творчестве Шаламова. Это и ощущение одиночества как оптимальное состояние человека, и чувствительность к фальши, и безусловность соответствия слова и дела, и вера в случайную удачу. Таковы некоторые из принципов,на основе которых начал строить свою самостоятельную жизнь Варлам Шаламов.

В своих воспоминаниях «Заметки студента МГУ» В.Шаламов избегает прямых оценок, вынесения приговоров: перед читателем - свидетельства, факты, через которые просвечивают шаламовские предпочтения, угадываются его пристрастия. В распахнутый мир молодых советских интеллигентов 20-х годов Шаламов пришел хорошо подготовленным: его богатый читательский опыт помог сформировать литературный вкус, приобрести широкую эрудицию. В столице он столкнулся с жизнью, начал определять свои привязанности и убеждения. С юношеским максимализмом будущий писатель провозглашает как безусловно приоритетную нравственную характеристику талантливой личности. Поэтому первый арест 1929 года был воспринят им как необходимое испытание, как проверка своих личностных качеств. Об этом он написал позднее в рассказе «Бутырская тюрьма» (1929). В Бутырках он убедился, что одиночество для него - оптимальное состояние, так как именно одиночная камера «помогла» ему обдумать пережитое и предстоящее, оценить себя, свои способности, силы и соотнести свою судьбу с судьбой человечества. Здесь он дал себе «честные слова» (так у В.Шаламова) о соответствии слова и дела, способности к самопожертвованию. Однако тот душевный подъем, то великое душевное спокойствие, которым обладал Шаламов в тюрьме, рассеялись с первыми лагерными впечатлениями. Они изменили идеалистический настрой героя-повествователя на иной, определенный гулаговской моралью. На Вишере сформировалась определенная поведенческая программа Варлама Шаламова, которой он остался верен всю жизнь. Главными в ней являются следующие положения:

1. Ничего не просить у начальства.

2. Работать на той работе, на какую поставят, если эта работа достаточно чиста
морально.

3. Не искать ничьей помощи - ни материальной, ни нравственной.

4. Не быть доносчиком.

5. Быть правдивым - в тех случаях, когда правда, а не ложь идет на пользу другому
человеку.

6. Никогда не просить верить себе, и самому не верить никому.

Нравственная концепция художника, не изменившаяся после Вишеры, отражена в рассказах, созданных Шаламовым в 1934-1937 годах. Герои их - люди с высокой нравственной планкой. Дошедшие до нас прозаические произведения Шаламова 30-х годов («Возращение », «Три смерти доктора Аустино», «Пава и дерево») свидетельствуют о том, что их автор, познавший трагедию несвободы и собственного бессилия перед государственной машиной, всё же верует в человека, его высокое и благородное предназначение на земле.

Вишера была первым этапом долгого лагерного опыта Шаламова. В 1937 году его вновь арестовали. И до 1953 года писатель находился в колымских лагерях.

Наблюдения за поведением человека в запредельных, казалось бы, невыносимых для живого существа условиях, собственные ощущения лагерной жизни легли в основу «колымской эпопеи» Шаламова, в которой писатель запечатлел своеобразный взгляд не только на фактуру быта заключённых, но и на бытие человека вообще.

Как известно, русская литература Х1Х века последовательно проводила мысль о том, что даже в самых чудовищных условиях человек обязан остаться человеком. Пожалуй, впервые в литературе именно в прозе В.Шаламова нравственный аспект этой проблемы высвечен по-другому. Многие авторы «лагерной прозы» акцентировали внимание на том, как опасно в условиях заключения утверждать достоинство собственной личности. Шаламов показал гибельность процесса иной направленности - процесса разрушения личности. Сам писатель, несмотря на нечеловеческие условия существования, несмотря на голод, холод, никогда не опускал нравственную планку требовательности по отношению к себе. Он последовательно придерживался тех нравственных и моральных норм, которые определил для себя в прежней жизни. Колыма кристаллизовала его нравственный опыт, что нашло отражение в ряде колымских рассказов. В рассказах «Ночью», «Посылка», «Заклинатель змей» рельефно выявляется «разность правд» у доходяг, блатных, стукачей, начальства, бригадиров. Эти «правды» не соответствовали «правде» самого писателя. Его собственная правда - в прежних нравственных ориентирах. В колымских рассказах писатель показал, как реализуются разные жизненные принципы, оценку которым

Шаламов, в большинстве случаев, не дает. Он как бы констатирует: вот моя мораль, вот -чужая. Анализировать он представляет читателю, тем самым подтверждая свой принцип -никого не учить.

В «Колымских рассказах» и «Очерках преступного мира» - первых двух книгах Шаламова - только обозначены нравственные проблемы, которые высветил мир лагерей. Пристальному, детализированному рассмотрению большинства из них писатель отдаст предпочтение в других книгах. В сборниках «Левый берег», «Артист лопаты», «Воскрешение лиственницы», «Перчатка, или КР-2» Шаламов пристальнее всматривается в процессы духовного разложения человека в лагере. Он пытается осмыслить причины и истоки деградации личности. Так, например, в рассказе «Как это началось» Шаламов вспоминает, как начинался, а затем всё более углублялся процесс ожесточения человека. Первым подступал голод. Холод, побои, унижающий подневольный труд, всеобщее доносительство вкупе с хроническим, тотальным недоеданием порождали в заключенных притупленность всех чувств и желаний, равнодушие. «Локоть товарища» уже не поддерживал в трудный момент. Нормой стало отводить глаза, не замечать, не реагировать на беду другого. Главный герой рассказа Крист потрясён и морально растоптан не подлостью бригадира, а именно равнодушием остальных. Все это приводит к злобе, зависти, на смену нравственным побуждениям приходят новые - «эрзац-чувства, эрзац-надежды». Все из человека выдавливается лагерной жизнью, остается чистая экзистенция - инстинкт выживания. Но все же среди тех героев, которых мы видим в рассказах, остаются единицы, которые спасают свое человеческое достоинство. И в первую очередь, это сам рассказчик.

Одно из самых пронзительных, предельно откровенных произведений Шаламова -рассказ «Сентенция». Здесь он вспоминает, как в «доходяге», чуть отогревшемся и отоспавшемся на таежной «командировке», просыпаются человеческие чувства. Вначале -злоба, за ней - равнодушие, страх. Затем - зависть к мертвым и лишь потом - к живым. Никчемное в тайге, непонятное в лагерных условиях, но все же родившееся в мозгу слово «сентенция» стало знаком возвращения героя к жизни. Н.Я.Мандельштам, которой посвящен этот рассказ, написала в письме к В.Т.Шаламову, что точность каждой детали, каждого слова рассказа создают неистовой глубины музыку понятий и смыслов, которая звучит во славу жизни. Но в этом возвращении - не только радость, но и боль, и страх. Кого утешит это воскрешение? Как жить, когда сердце «наполнено вечной тревогой, вечным ужасом темного мира, отнюдь не загробного».

Возвратившись к жизни, сам Варлам Шаламов, а также его художественные двойники стараются вырваться с Колымы на настоящую волю - на Большую землю. То,

как герой рассказов «Погоня за паровозным дымом» и «Поезд» добивается увольнения с Колымы, а затем добирается в Оймякон, Якутск, Иркутск, потом - в Москву, - похоже на настоящий авантюрный роман. «Я возвращался из ада», - напишет Шаламов в финале рассказа «Поезд».

Как справедливо заметил Ю.Шрейдер, для Варлама Шаламова не существует категории людей, для которых он бы посчитал колымские лагеря заслуженным местом пребывания. Это место вообще не для людей. Согласимся с этим, помня, что преступный мир для писателя - это даже «не до дна. Это совсем, совсем другое, нечеловеческое». Размышляя о взаимодействии физиологии и духа, о началах биологическом и социальном, В.Шаламов постигал то запредельное, что человеку знать и не надо, так это страшно. Не позволив себе забыть, он доказал свою нравственную стойкость. Шаламов «сумел точно увидеть то зло, которое ему довелось испытать на себе. И это очень важно, ибо зло должно быть названо по имени: это необходимое условие сопротивления ему. Но он сумел сделать больше - воззвать к подлинно человеческому началу в человеке… Этим объясняется удивительный парадокс: проза Шаламова порождает не ужас и смятение души, но веру в подлинное человеческое бытие».

Перемолотый зубьями лагерной машины, Варлам Шаламов сумел через искусство подняться и победить в себе растоптанного человека. Только поэтому его творчество с годами не потускнело и оказалось долговечным. Добро и надежда, красота и искусство -вот то главное, что ведет Человека, во что верил Варлам Шаламов, что спасло его в гулаговском аду.

Для полноты этических представлений Шаламова нами предпринимается попытка в конце главы определить отношение Шаламова к Богу, к вере. Шаламов высоко ценил христианскую этику, десять заповедей Нового Завета, справедливо полага, что ничего более этически ценного человечество не придумало. И в то же время, как свидетельствуют его рассказы, он не принимал великую христианскую идею - идею всепрощения. Когда убивают жестокого самодура - бригадира, герой «Колымских рассказов» испытывает чувство огромной радости и удовлетворения и ничуть не стыдится этой радости. При внимательном прочтении «Колымских рассказов» понимаешь, что всё же Шаламов очень многое прощает людям, даже самым падшим, отказывается, во всяком случае, их осуждать. Но есть существа, которых он без тени сомнений выводит за пределы рода человеческого. В фрагменте «Что я видел и понял» Шаламов пишет: «Понял, что воры -не люди. «Не люди» - это блатари, уголовники по природе и нраву. Это - добровольные палачи, закоренелые садисты, которым тоже нет места на земле. Они - исчадие ада. Уничтожение допустимо».

Духовная цельность Шаламова не являлась незыблемой. Ему были свойственны не только твёрдость утверждения или отрицания, но и глубокие сомнения, сложные вопросы, которые не имеют однозначного решения. Шаламов не отрицал Бога как олицетворение нравственного идеала. Но, по его убеждению, высокий идеал трудно достижим, а может быть вовсе недостижим. Поэтому Шаламов верил прежде всего в самого себя.

А.И.Солженицын советовал Шаламову насытить «Колымские рассказы» христианскими мотивами, что приветствовалось бы на Западе. Шаламов решительно отказался от этого. Он утверждал, что выстоять и победить зло даже в самых экстремальных обстоятельствах можно и не обращаясь к Богу. Раз человек обладает свободной волей, то и от него зависит, на какие цели она будет направлена. Великую силу черпал Варлам Тихонович из убеждённости в своём таланте, в своей высокой миссии поведать правду об увиденном и пережитом. Он полагал, что возлагать на Бога ответственность за собственные грехи и слабости человек, обладающий волей, не имеет морального права. Мы склонны считать, что удары судьбы, лагерный опыт, неудачная поэтическая и писательская судьба были причиной болезненного надлома во всём мировоззрении Шаламова, в том числе и усиления богоборческих настроений в последнее десятилетие его жизни.

Не случайно в этот период шаламовские претензии к русской классике, в первую очередь, к Льву Толстому становятся постоянными и порой доходящими до абсурда. Так, именно в 70-е годы Шаламов заявил: «Русские писатели-гуманисты второй половины XIX века несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знамёнами в двадцатом веке. Все террористы были толстовцы и вегетарианцы, все фанатики - ученики русских гуманистов. Этот грех им не замолить». Такое отношение к литературе может стать понятным лишь в том случае, если мы проведём параллели в отношении Шаламова к любым революционным изменениям, преобразованиям любого рода. Ведь Шаламов - из мира патриархальной семьи вологодского священника, «там над двухэтажным домиком возносятся золотые купола Софийского собора, а под горкой течёт неторопливая речка в зелёных берегах, и полощут бельё с плотов как и века назад». Он родом из мира нравственной чистоты и незыблемости, пронизывающей ежедневность, быт: «Здесь поэзия входит в жизнь как естественный язык природы и человека». Вот где начало мужества и стойкости перед нечеловечностью существования.

Годом крушения мира детства, крушения размеренной жизни становится 1918 год. Ему только одиннадцать лет, но трагедия уже входит в его жизнь. Ликующие толпы ещё вчера добропорядочных православных прихожан сбрасывают кресты с церквей. Это и есть трагедия ХХ века, о которой Шаламов будет говорить в трактате «О новой прозе». В

результате мучительных размышлений над сутью происходившего Шаламов пришёл к твёрдому убеждению: трагедия - в вероотступничестве. Имя Л.Н.Толстого вошло в контекст этих размышлений не случайно. Как известно, Толстой был отрешен от церкви за вероотступничество. А отступить от веры - разрушить мир души человеческой, уничтожить в себе человека. Не случайно и то, что тема уничтожения человека стала основной в прозе Шаламова.

Лагерная тема для Шаламова - это тема крушения веры, против чего он, по существу, всю свою жизнь старался бороться. К его прозаическим высказываниям по поводу неверия в Бога следует относиться философски. Ведь проза, как считал сам писатель, это мгновенный ответ на возникший вопрос. Иное дело - поэзия: это то, что выстрадано и пережито, то, что имеет право на вечность. А поэзия Шаламова, при всех оговорках - это всё же свидетельство веры.

По словам И.П.Сиротинской, Шаламов скорее не верил в церковь, в церковный «аппарат». Церковная иерархия, по его убеждению, ничего общего с понятиями Бога и веры не имеет. Христос для Шаламова являлся не столько Богом, сколько реально существовавшим человеком, исторической личностью, вынесшей самые трудные испытания и при этом оставшейся незыблемой во имя идеи.

Рассмотрение прозы В.Шаламова позволило нам выявить особенности творческой манеры писателя, определить ряд важнейших этических принципов, ставших для писателя ключевыми в процессе художественного осмысления мира, понять его отношение к действительности как факту, осознать добытые его тяжким опытом представления о путях сохранения человеческого облика в любых обстоятельствах, рассмотреть проблему веры в его творчестве.

Во второй главе «Поэзия Варлама Шаламова» исследуются пути становления и развития самобытного русского лирика ХХ века.

Стихи Шаламов писал с детства, но показывать их кому-либо не решался. Две тетради своих колымских стихов поэт впервые отправил в Москву Б.Л.Пастернаку. Произошло это 22 марта 1952 года. Именно с этого времени, на наш взгляд, в русской литературе появляется имя нового поэта. Суровость его судьбы не смогла сломить в нем задатков, которые отметил Б.Пастернак в первом же письме на Колыму: острую наблюдательность, дар музыкальности, восприимчивость к осязательной, материальной стороне слова. Вместе с тем Пастернак предлагал поэту не замыкаться в суждения о собственных жизненных данных, ибо «наваждение безвыходности развеется и снято будет с общего склада современных судеб» и вот тогда, мол, Шаламову-поэту понадобится более вольный и менее стесненный взгляд. Переписка с Пастернаком, встречи и беседы с

ним (не такие частые, как хотелось бы обоим), стали стимулом поэтического совершенствования.

Известно, что Шаламов считал себя более поэтом, чем прозаиком, хотя его стихи не получили резонанса, сравнимого с откликом на его прозу. Но проза в отрыве от поэзии не дает полного представления о художественном мире Варлама Шаламова, ибо в таком случае теряется цельность восприятия. Использовать биографию Шаламова, как это мы предприняли в главе о прозе, для описания художественного миросозерцания поэта представляется сложным, ибо нам известны только стихи, которые Шаламов начал записывать в 1949 году. Ранний же период поэтического творчества неизвестен: всё, созданное поэтом до 1937 года, по свидетельству И.П.Сиротинской, было уничтожено его женой, Г.И.Гудзь, сразу после ареста мужа в январе 1937 года. По воспоминаниям самого поэта, над стихами он работал в большей мере именно в тот период, хотя и не издавал их (в отличие от ряда рассказов, напечатанных в 1934-1937 гг.).

После девяти лет золотых и угольных забоев Колымы Шаламов в конце 1946 года чудом попал на фельдшерские курсы. Это спасло ему жизнь. В 1949 году уже как фельдшер он работал в маленьком поселке лесорубов и впервые с 1937 года получил возможность писать: в его распоряжении избушка-медпункт. Здесь, на ключе Дусканья, и были записаны первые колымские стихи, в том числе и те немногие, что раньше хранились в памяти. Уже находясь в Москве и готовя подборки стихов для журнальных редакций, Шаламов напишет: «Я с волнением перелистываю Колымские свои тетради. Бурю чувств вызывают эти привезенные с Севера листочки с выцветшими буквами химических чернил». Все свободное время Шаламов писал стихи. Писал на оборотах старых рецептурных книг, на каких-то кульках, на оберточной бумаге: «Я ничего тогда не ждал от жизни - ни плохого, ни хорошего… Ждал только утра, чтобы писать снова и снова. Я записывал стихи в самодельные большие тетради из оберточной бумаги, сшитые той же нитью, что тачают оленьи торбаза, чинят валенки». Написано было много, но сохранилась лишь небольшая часть. До ста стихотворений, по словам самого автора, пропало безвозвратно. Так начали создаваться знаменитые «Колымские тетради», в которые вошли стихи В.Шаламова, написанные в 1937 - 1956 гг. После отъезда с Колымы в 1953 г. и до реабилитации и возвращения в Москву в 1956 г. писатель интенсивно работал над текстами «колымских и постколымских стихотворений» (так он называл стихи, написанные в 1953 - 1956 гг.). В результате им была подготовлена беловая рукопись сборника «Колымские тетради», который впервые в полном объеме был опубликован в 1994 г. в издательстве «Версты». Подготовила это издание к печати И.П.Сиротинская. Оно явилось первым в России полным изданием поэтического

творчества В.Т.Шаламова с 1937 по 1956 гг. Книга состоит из шести тетрадей: «Синяя тетрадь», «Сумка почтальона», «Лично и доверительно», «Золотые горы», «Кипрей» и «Высокие широты».

В поэзии Шаламова есть своя, особенная мысль о мироздании, о жизни, о совершенстве природы. В этой стройной и прекрасной иерархии природы значительное место отведено человеку. В человеке Шаламов видит раньше всего родство всему сущему, близость к птице, к облакам, к звёздам, и даже северному стланику, что терпеливо и стойко переживает долгие холода тундры.

Поэтический мир Шаламова более классичен, чем его прозаическая новеллистика. В поэзии при всём её трагизме, парадоксальности, при переживании катастрофичности в состоянии мира и человека создаётся этико-эстетический противовес земному аду. В отличие от прозы на алтарь поэтического катарсиса в лирике Шаламова возлагается «эстетическое самоутешение». Эффект эстетического самоутешения даёт, согласно М.Бахтину, переживание, которое «скорбит предметно (этически) и воспевает себя одновременно, и плачет, и воспевает свой плач».

Шаламов работал в разных поэтических жанрах: баллада («Рыцарская баллада»), поэма («Гомер», «Атомная поэма»), легенда («Рассказ о Данте»), стансы. Однако основной его жанр - лирическое «высказывание» (определение Шаламова), в котором постоянно диалогизируют «я» («Я разорву кустов кольцо», «Я, как мольеровский герой»), «ты» - как человек, природа, предмет, как собственное другое «я» («Ты душу вывернешь до дна», «Ты витанье в небе чёрном», «Ты слишком клейкая, бумага»), «он» («Он сменит без людей, без книг», «Он пальцы замерзшие греет»), «мы» («Ведь мы не просто дети», «Мы ночи боимся напрасно»).

Все поэтические циклы Шаламова пронизаны чувством катастрофичности века. Но если в прозе выходом из катастрофического состояния являются глубоко трагические ирония и парадокс, то в поэзии иная доминанта, иной выход - попытаться понять бытие, постичь глубинную связь с ним, родство с природой. Этот мотив имеет основополагающий смысл именно в поэзии.

Большинство произведений Шаламова пронизано внутренней убежденностью, что «нет природы, равнодушной к людской борьбе». Поэт всматривается в природу, изучает ее закономерности не для того, чтобы копиистски воспроизвести, а чтобы воссоздать голос природы - ветра, камня, реки - для неё самой. Одушевляя тот или иной предмет, Шаламов тотчас вводит его в круг человеческих отношений, соотносит логику и судьбу этого предмета с логикой и судьбой человека.

Шаламов открывает в человеческой душе такие запасы стойкости, нравственной прочности и мужества, которые предвещают безусловное, конечное торжество над злом на земле. Такова нравственная задача шаламовской поэзии.

Поэзия для Шаламова - это прежде всего мысль о жизни. Подчас в его философской лирике слышны отзвуки органного голоса Баратынского или звуки пастернаковской партитуры. Но Шаламов только проверял себя чужими интонациями. По его мнению, «если твое настроение, твое чувство может быть выражено чужими строчками - не пиши стихи». Но именно оригинальность мысли делает его стихи явлением искусства. Жизнь в её великом, непредугадываемом многообразии проявлений, таких, которым зачастую и имени-то нет, волнует воображение поэта. Всё застывшее, впавшее в схему он объявляет мертвым:

Нетрудно изучать

Игру лица актера,

На ней лежит печать

Зубрежки и повтора.

И музыку лица,

Послушных мышц движенье -

То маска подлеца,

То страсти выраженье.

Шаламов понимал свою задачу поэта как высвобождение от смысловых клише, как создание условий языковой свободы, когда язык выражает действительность, а не ту псевдореальность, которая ему навязывается стандартными фразами, заменяющими истинные смыслы слов и понятий.

Поэту представлялась крайне важной эмоциональная сторона дела, чувства, оттенок чувства, которые исследуются стихом в пограничной области между чувством и мыслью, составляющими суть творчества. Творческий процесс для него - больше отбрасывание, чем поиск. Звуковая организация стиха, ритмическая его конструкция были крайне важными для поэта и становились предметом постоянной заботы. Говоря о звуковой основе поэтических произведений Шаламова, необходимо отметить, что им не свойственна изысканная звукопись, игра аллитераций. Хотя он считал организацию звуковой опоры стиха одной их главнейших задач поэта. Тем не менее, мы отмечаем частые анафорические приёмы, переход фразы на другую строку. Примером может служить стихотворение «Лицо», которое можно назвать программным для поэта.

Я знаю, в чем моя судьба:

Чтоб рвали камни ястреба

И чтоб на узком челноке

Я поднимался по реке,

Чтоб трогала моя рука

В вершинах сопок облака,

Чтоб в темный воздух, как в платок,

Я завернул живой цветок,

Цветок, который я сорвал

С одной из побережных скал,

Цветок, что вырос на скале,

На неизмеренной земле. По его мнению, в этом стихотворении всё насквозь прорифмировано, ассоциировано.

Любой поэт всегда ставит малую или большую, но чисто «техническую» задачу, разрешает её. Эти задачи могут быть разнообразными: новая тема, рифма, мысль, размер, ритм… Шаламов признавался: «Всегда хочется вставить в строку какое-нибудь многосложное слово, прозаическое до демонстративнос^ти».

Звуковая организация стиха, звуковая опора строфы в шаламовских стихах существует как бы внутри мысли. При проверке строка оказывается более совершенной, чем кажется на первый взгляд, и это даёт читателю дополнительную радость. Шаламов называл эту радость «радостью точного слова, которая важней всего для человека, работающего над стихом, над словом». Ведь «стихи - это всеобщий язык», - потому нет дела, факта, события, идеи, которую нельзя было бы применить в стихах. Стихами можно сказать (а главное - найти!) многое, чего не найдёшь прозой. Поэт, который заранее знает, что он хочет выразить в своём стихотворении, - это не поэт, а баснописец.

В одном из своих писем О. Михайлову Шаламов так определял свою роль в русской поэзии: «В стихах мне казалось, что я вышел на какие-то важные рубежи пейзажной лирики русской поэзии XX века во всей её технической и духовной оснащённости. Что я нащупал почти предел эмоциональности, уплотнённости стихотворной строки при сохранении звуковой опоры канонического русского слова, чьи возможности - безграничны.» Это высказывание очень точно характеризуют его как личность. Судьба Шаламова была частью тягчайшей народной беды. Не поняв этого, нельзя понять и его самого. Шаламов был человеком сурового, спартанского склада. Он не был склонен к «сантиментам». В то же время он подчас склонен был видеть в своей судьбе некий эталон поэтического существования. В иные минуты даже любимый им Пастернак казался ему слишком благополучным. Это было, конечно, несправедливо, но у В.Шаламова была своя оптика - оптика человека, пережившего Колыму. Его поэзия,

всегда многосмысленная, аллегоричная, ни на чью не похожая, в то же время наполненная безусловной и точной, не замечаемой никем другим реальностью из бесконечного мира -еще непознанного, неоткрытого, непрочувствованного.

В третьей главе «Эстетические взгляды Варлама Шаламова» анализируются эстетические представления художника, исследуются процессы их формирования и эволюции.

На протяжении всего своего творческого пути, более того, в течение всей своей сознательной жизни В.Шаламов глубоко и сосредоточенно размышлял о природе, назначении и современной судьбе литературы и искусства. Разумеется, эти размышления запечатлелись прежде всего в творческих исканиях писателя, отразились в меняющихся чертах создаваемых им художественных образов, запечатлелись в его творческой эволюции. Однако для понимания самобытности творческой индивидуальности В.Шаламова чрезвычайно важно проанализировать и прямые его суждения о сущности и назначении искусства, о значимости эстетического начала в жизни человека.

Философско-эстетическое наследие В.Шаламова состоит из дневников, литературно-критических заметок, писем, эссе и очерков.

Суждения В.Шаламова о роли и возможностях искусства полярны: от признания его огромной силы до утверждения полного бессилия и неминуемой смерти. Причем говорить об эволюции взглядов писателя можно лишь условно, ибо в мире шаламовских текстов более весомы пространственные, чем временные координаты. Но, бесспорно, есть все-таки временной разрыв между романтической верой в силу искусства, запечатленной в начале 50-х в переписке с Б.Пастернаком, и тем ощущением незащищенности искусства и литературы перед наступлением насилия и террора, которым пронизаны записи конца 60-х - начала 70-х годов, «Перчатка» из последнего прозаического цикла («КР-2»), а также «Воспоминания (о Колыме)». Не ставя задачи целостного анализа эстетики Шаламова, мы считаем целесообразным говорить лишь о доминантах его своеобразной философии искусства, которые характерны для периодов по преимуществу поэтического (40-е - первая половина 50-х годов) и прозаического (вторая половина 50-х годов, 60-е, 70-е годы) творчества.

Формирование и становление эстетической системы Шаламова происходило в 20-е годы прошлого столетия, в которые сформировались особенности его творческой личности, чуждой односторонности, стремящейся охватить целостность мироздания, истории и культуры, помня при этом, что «на свете тысяча правд» при верховенстве одной правды - правды таланта. Эта личностная установка нашла органическое воплощение в

начинающемся творчестве Шаламова. Осознавая трагизм своего времени, Шаламов всегда стремился преодолеть его художественно, усилиями искусства.

Поэзия, по Шаламову, это прежде всего судьба, итог длительного духовного сопротивления, итог и в то же время способ сопротивления - тот огонь, который высекается при встрече с самым глубинным.

Поэзия - это и опыт, личный, личнейший опыт, им найденный путь утверждения этого опыта - непреодолимая потребность высказать, фиксировать что-то важное, быть может, важное только для себя.

Свои воззрения, касающиеся поэзии, Шаламов излагает в эссе, которые создает лишь начиная с конца 50-х годов. Общие вопросы поэтического творчества он рассматривает в следующих работах: «Восемь или двенадцать строк. О сонете» (конец 1950-х - начало 1960-х), «Заметки о стихах» (1959 г.), «Рифмы» (1960-е), «Пейзажная лирика» (1961 г.), «Национальные границы поэзии и свободный стих» (1963 г.), «Поэтическая интонация» (1963-1964 гг.), «Таблица умножения для молодых поэтов» (1964 г.) и другие. Предъявляя высокие требования к поэзии, Шаламов не опускал планку требований по отношению к поэту. В «Таблице умножения для молодых поэтов» (1964) в тезисном виде Шаламов излагает свое понимание целей и задач как поэзии, так и поэта. По его убеждению, поэзия - это жертва, судьба, опыт, неизвестность, тайна, неожиданность. Поэт - это инструмент, с помощью которого высказывается природа. Он ничего не ищет, ибо творческий процесс - это не поиски, а отбрасывание того безмерного количества явлений, картин, мыслей, чувств, идей, «являющихся мгновенно в мозгу поэта на зов рифмы, звукового повтора в строке». Поэзия имеет дело с подтекстом, с аллегориями, с намеками, с интонационным строением фразы. Будущее поэзии - это точность, детальность.

Шаламов полагал, что художнику одному дано увидеть то, что необходимо всем, и он отправляется к своей цели наикратчайшим путём, напрямик - поэтому всегда идёт по первопутку, всегда рискует. Однако на каждого, кто идёт путем художника, оказывается давление каких-то стереотипов, канонов, готовых схем. Шаламов точно выразил своё убеждение в необходимости опираться прежде всего на собственные способности воспринимать действительность: «Смотря на себя как на инструмент познания мира, как совершенный из совершенных приборов, я прожил свою жизнь, целиком доверяя личному ощущению, лишь бы это ощущение захватило тебя целиком. Что бы ты в этот момент ни сказал - тут не будет ошибки».

Одна из поэтических истин, найденная Шаламовым - это наблюдение, что в мире нет таких явлений физической, духовной, общественной, нравственной областей, которые

не могли бы быть отражены в стихах: «Стихи - всеобщий язык, единственный знаменатель, на который делятся без остатка все явления мира. Любое явление природы может быть включено в борьбу людей».

За лучшими стихами всегда стоит аллегория, иносказание, подтекст, многозначность смысла. Ощущение, настроение, намёк, полуфраза, интонация - всё это область стиха, где разыгрываются сражения за души людей.

Из записных книжек Шаламова известно, что Варлам Тихонович стремился постичь природу лирики до конца и искал людей, которые могли бы понять его поэтические произведения: «Стихи чувствует и понимает далеко не всякий человек, и Мандельштам говорил без преувеличения, что вряд ли на свете было десять человек, которые полностью понимали стихи Пушкина, то есть в той или иной мере, как он сам». Вероятно, это убеждение тоже было преградой для широкого распространения автором собственных произведений:

Я не люблю читать стихи,

Но не поэтому,

Что слишком много чепухи

Дано поэтами.

Я просто время берегу

Для их писания,

Когда бегу на берегу

Самопознания.

Процесс самопознания сопряжен у Шаламова с постижением тайн искусства -одной из самых важных задач поэта. Желание стать поэтом, понимать поэзию, создать свой поэтический особый мир, воплотить в поэзии свою самобытность подталкивало Шаламова к поиску «поэтических истин» на протяжении всей жизни.

Отдавая явное предпочтение поэзии, Шаламов тем не менее весьма реалистично оценивал себя как поэта. Колыма научила его понимать, что такое стихи для человека. Своими стихами он стремился притормозить время, не давая ускориться ему, постоянно возвращая свое сознание назад, в прошлое, заново осознавая пережитое.

Суждения Шаламова о поэзии зачастую представляют собой первоначально сжатый, лаконичный тезис. Через определенное время этот тезис разворачивается, а затем Шаламов находит факты и пояснения высказанному тезису в жизни, в искусстве, и только потом он воплощается в его творчестве.

Эстетические воззрения, касающиеся прозы, изложены Шаламовым в двух небольших трактатах «О прозе» (1965 г.) и «О моей прозе» (1971 г.), а также -

фрагментарно - в некоторых публицистических работах. Оба трактата представляют собой своеобразный теоретический и философский экскурс в сознание писателя -создателя «новой прозы».

Вырабатывая принципы «новой прозы», Шаламов не только стремился воплотить нравственные «формулы», как он любил говорить, но и испытывал тот первоначальный толчок, который исходит от словесной формы, от звукового потока. Высоко ценя серьезность темы в искусстве «смерть, гибель, убийство, Голгофа», Шаламов полагал, что над принципами художественного письма, над способами выражения писатель думает всю свою жизнь, над темой же - в момент написания. Вопрос «Как писать?» стал мучительным после перехода к «колымской» прозе (1953-1954) и стоял перед требовательным писателем в течение двадцати лет ее создания. Совет Пастернака о том, что «…надо написать повесть о жизни, заключающую какую-то новость о ней, действительную, как открытие и завоевание…» способствовал размышлениям Шаламова над тем, какие принципы положить в основу «новой» художественной прозы. По его мнению, это должна быть, прежде всего, достоверность, которая подсказана культурой: не случаен огромный интерес к мемуарной литературе, создающей эффект присутствия, подобный документальному телеэкрану. Принцип достоверности отрицает специальное изучение материала. Между двумя типами писательской активности - «Орфей, спустившийся в ад» и «Плутон, поднявшийся из ада» - Шаламов выбирает второй. Надо бесстрашно все рассказать, не приспосабливаясь к нравственным критериям читателя, пойти на пересмотр привычных представлений, привитых не только господствующей идеологией, но и культурой, художественной литературой, принятыми авторитетами. Не только поднять и продолжить то, что было сказано, например, Достоевским и Чеховым, но и вступить с ними в творческую полемику. У Шаламова был не просто материал занимательный сам по себе, им поднимались выстраданные, выношенные нравственные проблемы, которые могли быть решены лишь на подобном материале.

Особое внимание Шаламов уделял вопросам жанра, который должен соответствовать требованиям «новой прозы». Роман как литературная форма прошлого, по убеждению писателя, не в состоянии выразить новое содержание литературы.

Процесс создания «новой прозы» - это психологический эксперимент над собой, попытка «выговаривания» того, что хранится в подсознании.

Шаламову практически удалось достичь такого состояния прозы, когда она ничего не значит помимо того, на что указывает, что сообщает. Нет метафор, аллегорий, глубинного смысла, вообще двусмысленностей. Все, что дано, дано непосредственно. Шаламов вполне четко осознавал и формулировал свои задачи как прозаика. В письме

Юлию Шрейдеру от 24.03.68 г. он писал: «Отражать жизнь? Я ничего отражать не хочу, не имею права говорить за кого-то (кроме мертвецов колымских, может быть). Я хочу высказаться о некоторых закономерностях человеческого поведения в некоторых обстоятельствах не затем, чтобы чему-то кого-то научить. Отнюдь». В трактате «О прозе» утверждается, что в новой прозе после Хиросимы, после самообслуживания в Освенциме и Серпантинной на Колыме, после войн и революции - всё дидактическое отвергается. Искусство лишено права на проповедь: «Никто никого учить не может, не имеет права учить». Простые, лишенные всяческих литературных красот рассказы Шаламова, спокойно повествующие о запредельных человеческих отношениях в аду лагерей, не учат и не воспитывают: учить и воспитывать можно на примерах из жизни, а перед читателем -подобие жизни. Шаламов неоднократно подчеркивал, что лагерный опыт никому не нужен, он ничего не дает ни приобретшим его, ни читающим о нем.

Шаламов резко неприязненно относился к толстовской традиции в русской литературе. Он считал, что Толстой увел русскую прозу с пути Пушкина и Гоголя. Отсюда и шаламовская нетерпимость к проповеди, к указующему персту, к иллюзиям, что искусство может облагородить или научить человека добру и счастью. Здесь кроется и одна из разгадок решительного отрицания Шаламовым любого рода дидактизма. ХХ-й век изменил человека, его представления о добре и зле, правде и лжи. Писатель должен уступить место документу и сам быть документальным: «Таково веление века. Проза будущего - это проза бывалых людей».

Между тем, художественная практика Шаламова свидетельствует о том, что в своей глубине убеждения Шаламова не были столь прямолинейными. Его проза только на первый взгляд кажется простым, безыскусным изложением фактов и событий, хотя некоторые критики так именно и воспринимали её - не как литературу, а как документальную запись.

Высказывания Шаламова о борьбе с литературностью, литературщиной, апология документа как того материала, который с наибольшей силой выражает катастрофичность XX века, ироническое отношение к беллетристичности, его собственная судьба - все это породило мнение, будто Шаламов не был озабочен созданием литературного текста, а думал лишь о «фактичности». На самом же деле он во главу угла ставил «почерк», «стиль», «документ авторской души» и профессионализм, будь то в прозе или в поэзии.

Шаламов - это не только историческое свидетельство о преступлениях, которые забыть - преступно. Шаламов - это стиль, уникальная ритмика прозы, новаторская новеллистичность, всепроникающая парадоксальность, амбивалентная символика, блестящее владение словом в его смысловом, звуковом облике и даже в начертательной

конфигурации, композиционная выверенность в сочетании с вариативностью, тонкая стратегия мастера и спонтанность ловящего «стремительную тень воображенья» поэта. Все это дает возможность говорить о своеобразной эстетике Шаламова.

Устремленная и цельная личность, Шаламов создал художественный мир, сотканный из антиномий, необычных сопоставлений, парадоксом обращенный и к своим собственным текстам. Его высказывания в форме эссе, дневниковых записей, писем часто взаимоисключают друг друга.

Художественное мышление В.Шаламова не может быть охарактеризовано в жестких границах какого-либо направления - ни как реализм, ни как романтизм, ни как модернизм, ни как постмодернизм, хотя в нем есть сплав тех тенденций, которые характерны для этих направлений в искусстве.

Знакомство с эстетическими суждениями и оценками Шаламова не может не вызвать ощущения пестроты и противоречивости. Но такое представление было бы ошибочным, если бы мы трактовали его как конечный результат творческих исканий писателя, обобщающий вывод из всех многочисленных и разнообразных его формулировок частного характера. На самом деле движение Шаламова к эстетической истине представляет собой трудный, отнюдь не прямолинейно последовательный, но потенциально целеустремленный путь художника, мучительно продиравшегося через идеологические деформации эпохи к правде народной жизни. В этом смысле великий опыт русской классики был для Шаламова безусловен. Самые веские подтверждения тому мы находим в его художественном творчестве, представляющем собой высшую степень искренности, на которую способен писатель.

В «Заключении» суммируются основные результаты исследования.

Художественный мир писателя, его мировоззренческие и эстетические принципы своеобразно реализовались в его эпосе (отношение к действительности как факту, этические нормы поведения, сохранение человеческого облика в любых обстоятельствах), в лирике (творчество как спасение, сходство мира природы и мира человека, соотнесение логики и судьбы явлений природы с логикой и судьбой человека), в статьях, письмах, дневниковых записях (нравственная ответственность художника, искусство как бессмертие жизни, антидидактизм как основное требование времени к искусству). Взаимосвязь этих составляющих художественного мира Шаламова дает возможность говорить о его творчестве как своеобразной системе.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях автора: 1. Ганущак Н.В. А.С.Пушкин в эстетических воззрениях Шаламова // А.С.Пушкин и

славянский мир. Сургут, 1999. С.81-83.

Общая характеристика работы

В. Г. Распутин - один из крупнейших писателей современности. Его творчество стало значительным явлением в духовной жизни России во второй половине 20 века. Произведения, написанные в 70-е годы: «Последний срок» (1970), «Уроки французского» (1973), «Живи и помни» (1974), «Прощание с Матерой» (1976), - поистине вершинные художественные достижения писателя.

Творческая деятельность В. Г. Распутина многообразна. Писатель известен не только своими яркими, глубоко содержательными повестями, психологически тонкими рассказами, но и страстными публицистическими выступлениями.

Вот уже более тридцати лет произведения В. Г. Распутина находятся в зоне пристального внимания общественности, изучаются литературной наукой. За эти годы исследователями созданы многочисленные работы о писателе как общего, так и частного характера. Прежде всего, это монографические работы Н. С. Тендитник, Н. Н. Котенко, В. Я. Курбатова, С. Г. Семеновой.

Главными направлениями анализа творчества В. Распутина стали вопросы психологического мастерства писателя (А. Ануфриев, Л. Дорофеева, А. Урманов), проблемы сюжетосложения и конфликтологии (А. Газизова, А. Дыр-дин, И. Плеханова), жанровые и стилевые особенности его произведений (Ю. Дворяшин, О. Алейников, В. Сигов).

Всё возрастающее внимание исследователей прозы В. Распутина вызывают проблемы литературной преемственности (В. Васильев, Ю. Дворяшин, Н. Драгомирецкая, М. Ермакова).

Однако при всей многочисленности работ о творчестве писателя нельзя сказать, что оно осмыслено в полной мере. Некоторые грани творчества В. Распутина сколько-нибудь подробно не рассматривались. Так, например, такая значительная составляющая творчества В. Распутина, как публицистика, нашла отражение лишь в нескольких литературно-критических статьях (В. Курбатов, И. Панкеев, И. Попова).

В центре внимания литературоведов закономерно оказались вопросы, связанные с осмыслением сформировавшейся в творчестве писателя системы принципов изображения человека. Критика аргументированно отметила доминирующую особенность творчества В. Распутина, в котором основное внимание автора сосредоточено на изображении душевных движений персонажей и тех нравственно-детерминированных связей, которые возникают между ними перед лицом жизненных испытаний. Однако комплекс проблем, относящихся к человековедческой сущности художественного мира писателя, изучен еще явно недостаточно. Среди таковых выделяется проблема русского национального характера в осмыслении писателя. Затруднения в этом отношении порождены причинами и общенаучного свойства. Несмотря на более чем полуторавековой процесс исследования этого феномена, в нем остается немало неясного и спорного как с общефилософской, так и с социологической точек зрения. Не слу-

чайно современный литературовед, занимающийся данной проблемой, констатирует, что «исследование национального характера, национальной психологии - это еще во многом terra incognita для нашей науки» (Ю. Суровцев). Сложность этой проблемы, непредсказуемость результатов ее изучения в будущем подчеркиваются и зарубежными учеными (О. Клайнберг, Ж. Коти и др.).

В задачу настоящей работы не входит выработка оригинальной модели литературоведческого анализа проблемы национального характера. В этом смысле мы ориентируемся на известные изыскания таких литературоведов, как Г. Гачев, В. Маркович, Л. Пумпянский и др., на основе работ которых считаем возможным принять в качестве рабочего определения ключевого понятия данной диссертации - национальный характер - следующее: национальный характер - это достаточно устойчивая, но подверженная изменениям целостная структура, сформированная в течение многовековой совместной жизни определенного этнического сообщества и выражающаяся как в цивилизационных предпочтениях, так и в культуре, в повседневном поведении человека. Детерминантами национального характера выступают религия, язык, история, политическое устройство, климатические условия жизни, психофизиологическая природа нации.

Значимость научной разработки проблем национального характера определяется не только общетеоретическими потребностями, но и нуждами конкретно - аналитического свойства. Так, в сфере литературоведения невозможно постичь самобытность того или иного художника, игнорируя либо недооценивая его представления о национальном составе его образной системы. Особенно это касается творчества тех писателей, для которых постижение национальной сущности человека представляет специальную задачу. Плодотворность такого ракурса осмысления творческой индивидуальности писателя подтверждается ныне работами о творчестве И. С. Тургенева, И. А. Гончарова, Ф. М. Достоевского, Л. Н. Толстого и других писателей-классиков 19 века. Нет сомнения, что и художественное своеобразие творчества В. Г. Распутина будет выявлено более рельефно и глубоко при исследовании путей решения им проблемы русского национального характера, поскольку известно, что писатель на протяжении всего своего творческого пути с особым вниманием наблюдает за процессами, происходящими в сфере национального самосознания. Не случайно в общественном сознании В. Распутин приобрел репутацию радетеля русских национальных ценностей.

Однако при всей отчетливости понимания значимости проблемы русского национального характера в произведениях писателя, она не нашла объемного освещения в литературной науке. Далее отдельных локальных оценок и констатаций исследователи не пошли.

Таким образом, анализ процесса постижения русского национального характера, который запечатлелся в творчестве В. Г. Распутина, представляет собой достаточно сложную, не раскрытую литературоведением задачу, решение которой требует конкретного подхода к творчеству писателя, всестороннего

рассмотрения его идейно-эстетической позиции, тщательного анализа образной системы каждого изучаемого произведения.

Объектом исследования является творчество современного русского писателя В. Г. Распутина.

Предметом изучения является система представлений В. Г. Распутина, ставшая результатом постижения им русского национального характера, воплотившаяся в идейно-образной ткани художественного творчества писателя, в его публицистических произведениях, а также в прямых суждениях и оценках, выраженных художником в процессе его общественной деятельности.

Внимание к творчеству именно этого писателя объясняется тем, что он достаточно широко и целенаправленно обращается к проблеме национального характера. При этом его позиции присущ гуманистический дух, толерантность в изображении человека, представляющего иную культуру. Представления В. Г. Распутина о состоянии русского национального характера отличаются репрезентативностью и особой значимостью в решении исследуемой проблемы в русской литературе 2-й половины 20 века.

Цель работы - выявить основные тенденции, пути и результаты постижения русского национального характера в творчестве В. Г. Распутина.

Поставленной целью определяются основные задачи исследования:

- выявить особенности и черты русского национального характера, кото
рые запечатлены в художественном и публицистическом творчестве В. Г. Рас
путина как определенная духовная, нравственно этическая и мировоззренческая
целостность;

- определить систему представлений В. Г. Распутина о чертах русского
национального характера в его современном бытовании;

- проследить эволюцию взглядов писателя на русский национальный ха
рактер, отразившуюся в развитии его образной системы;

- уточнить бытующее представление об особенностях характерологии В.
Г. Распутина.

Методологическую основу исследования составляет синтез традиционных, выдержавших испытание временем подходов: системно-типологического, сравнительно-исторического и историко-генетического. Методологические принципы указанных подходов используются в диссертации в зависимости от конкретного материала исследования и поставленных научных задач.

Теоретическая значимость определяется достаточно обширной и содержательной работой по систематизации и изучению публицистики писателя, исследованию системы характерологических принципов, реализовавшихся в его творчестве, выявлению преемственной связи характерологии В. Г. Распутина с традициями изображения русского человека в отечественной литературной классике.

Практическая значимость диссертации определяется возможностью использования результатов исследования в систематическом курсе истории русской литературы 20 века. Материалы и выводы диссертации могут быть ис-

пользованы при подготовке спецкурсов и спецсеминаров в вузовском и школьном преподавании литературы.

Научная новизна работы определяется тем, что творчество В. Г. Распутина впервые в отечественном литературоведении анализируется в аспекте проблемы русского национального характера. Новизна работы связана также с тем, что в ней впервые предпринят системный анализ публицистики В. Г. Распутина.

Апробация работы. Основные положения диссертации изложены в трех научных публикациях. Результаты исследования были представлены в докладах на научно-практических конференциях СурГУ (Наука и образование 21 века: вторая окружная конференция молодых ученых ХМАО) и СурГПИ (Модернизация образовательной системы СурГПИ: поиски и решения).

Структура и объем диссертации. Работа состоит из «Введения», трех глав, «Заключения» и «Литературы». Текст изложен на 130 страницах. Библиография включает 340 названий.

Основное содержание диссертации

Во «Введении» обосновывается смысл исследуемой проблемы, анализируется состояние её изученности, определяются объект, предмет, цели и задачи диссертационной работы.

В первой главе - «Русский человек в осмыслении В. Г. Распутина-публициста» - освещаются различные грани сложной и многоплановой проблемы народного характера, подчёркивается идея духовной самобытности и христианского миропредставления русского человека, определены наиболее приоритетные для В. Распутина мотивы публицистики, выявлен взгляд писателя на современного русского человека, будущность русской нации.

Публицистика является важнейшей гранью творчества В. Распутина. Им написаны десятки статей и очерков. Ему принадлежат книга очерков интервью и рецензий «Что в слове, что за словом?», публицистическая книга «Россия: дни и времена», книга очерков «Сибирь. Сибирь…»; свои размышления о дне текущем писатель неоднократно выражал в многочисленных интервью и беседах с читателями и журналистами. Всё это в совокупности даёт основание констатировать наличие в современной отечественной культуре такого яркого, самобытного явления как публицистика В. Распутина, которая, безусловно, заслуживает целостного и глубокого литературоведческого анализа. Между тем, в суждениях современных критиков публицистическая грань творческой деятельности писателя если не игнорируется, то затеняется; статьи, очерки, выступления прозаика противопоставляются его художественным произведениям: повестям и рассказам, причём противопоставляются под знаком уничижения.

Недостаточная освещенность публицистики В. Распутина в литературной науке вынуждает несколько расширить аспект исследования и дать общее представление об этой стороне творческой деятельности писателя. Чрезвычайно важным представляется увидеть восхождение публицистического таланта В. Распутина, проследить диалектику его отношений ко многим социально значи-

мым вопросам современности. Одной их первоочередных задач при исследовании проблемы русского национального характера в публицистике В. Распутина явилось представление обобщающего взгляда на весь спектр публицистических жанров: статей, очерков, выступлений, докладов и интервью В. Распутина.

Как и все художественное творчество В. Распутина его публицистика глубоко, органично традиционна. Суждения писателя всегда опираются на глубокую осведомленность, досконально точное знание предмета не только в его современном состоянии, но и в его эволюции. Его статьи отличаются остротой взгляда, сосредоточенностью на самом существенном. Но еще более важно в его публицистике - то, что в высшей степени всегда было присуще отечественному «врачующему жанру» (Н. Тендитник) - пронзительно искреннее выражение проникновенного авторского чувства.

Рассматривая публицистику В. Распутина во всей ее целостности, следует отметить, прежде всего, разнообразие и многогранность ее тематики. В своих публицистических работах писатель затрагивает вопросы экологии, истории, культуры, социально-экономических отношений. Он пишет о Байкале, о Ермаке, о Великой Отечественной войне, о проблемах образования, о православии. Однако каких бы вопросов он ни касался, о чём бы ни рассказывал, что бы ни вспоминал, мысль и сердечная забота писателя обращены, прежде всего, к бедам и радостям, обретениям и утратам соотечественников. В этом смысле публицистика В. Распутина, безусловно, человекоцентрична.

Все тематическое разнообразие публицистических выступлений писателя цементируется наиболее дорогой для него идеей патриотизма, которая является сердцевиной и смысловым ядром проникновенной и глубоко содержательной системы его размышлений о таком сложном и многогранном феномене как совокупность основных психических свойств русского человека. В своих статьях В. Распутин не ставит целью выработать сжатое определение, словесную формулу русского национального характера. Да это и не предполагается самим жанром литературно-публицистического сочинения. Задача писателя иная. Он стремится запечатлеть в публицистическом слове наиболее существенные грани духовного самостояния своего Отечества, считая важнейшим условием, залогом будущности России сохранение самобытности русского национального характера. Без преувеличения можно сказать, что эта тема является основополагающей во всей публицистике В. Распутина, который, озирая пройденный путь, с удовлетворением и гордостью заявил: «Всю жизнь я писал любовь к России». Суждения писателя по этой проблеме рассредоточены по всей его публицистике. Нет, пожалуй, ни одной работы В. Распутина, ни одного его публичного выступления, в которых он прямо или косвенно не затрагивал бы эту тему. Но при этом с особой тщательностью и вниманием он присматривается к тем нравственным изменениям в характере русского человека, которые рождаются под влиянием социально-исторических преобразований. У В. Распутина нет целостной и завершенной работы (книги, статьи), которая была бы посвящена исключительно проблеме русского национального характера. Сужде-

ния писателя по этой проблеме словно бы растворены в его думах о России, о тяготах и испытаниях, выпавших на долю его Отечества и народа в 20 веке.

По мысли В. Распутина, с любви к малой родине начинается формирование сознания человека - первоосновы всех его поступков и дел. В ряду многих качеств, составляющих внутренний мир человека, патриотизм утверждается писателем как коренное, необходимое свойство личности. Любовь, верность, почитание Родины, по наблюдениям писателя, проявляются в скрупулезном знании подробностей отечественной истории, в уважительном сбережении в памяти примет своей малой родины, в неподдельном чувстве ответственности за прошлое, настоящее и будущее своей земли. Писатель справедливо полагает, что высший смысл своей жизни русский человек видит в служении Отечеству, как ценности имеющей всеобъемлющий характер.

В. Распутин выступает защитником духовной сущности патриотизма. Писатель подчеркивает, что это чувство обязательно должно быть деятельным, должно побуждать человека к активным действиям, поступкам на благо своей Родины. Такого рода деятельность является не только непременным условием истинного патриотизма, но и его критерием. Очень важно каждому чувствовать себя не случайным человеком на Земле, а продолжателем и продолжением своего народа. Это чувство не может прийти само по себе, оно рождается в сознании человека, осмысляющего те деяния, которые были совершены его нацией на протяжении всей истории своего развития. Именно такое чувство В. Распутин и называет истинным патриотизмом. По мысли прозаика, характерная черта русского человека - привязанность к России в целом и к родным местам, к языку, к соотечественникам. Русскими людьми владеет, прежде всего, ощущение связи с Отечеством, семьей, национальной средой. Отсюда его самозабвение в общих начинаниях, в делах во имя Родины. Однако было бы явной примитивизацией толкование этой мысли В. Распутина только лишь на уровне деклараций. Писатель обосновывает ее, опираясь на аргументы из различных сфер исторической и духовной жизни народа, давая тем самым ответы на самые сложные вопросы своих оппонентов.

О «всемирной отзывчивости» (Ф. М. Достоевский) русского человека В. Распутин размышлял неоднократно в своих статьях и выступлениях. Для русских в течение многих столетий одной из центральных исторических задач было осуществление идеи «сосуществования на равных основаниях, сожительства русского народа с входящими в Россию народами». Природное свойство видеть в любом инородце человеческое начало, доброжелательность, уважительность, благородство и чистота непредвзятого отношения к другим народам и создают специфический характер русского патриотизма.

Результатом глубоких размышлений В. Распутина о природе русского национального характера стало убеждение в том, что духовно-нравственные ориентиры русского народа были оплодотворены православием. Ценности православия за свою тысячелетнюю историю стали стержнем духовности русского народа, олицетворением его нравственности. Мысль о православной сущности русского человека проходит через многие статьи В. Распутина: «Из глубин в

глубины», «Религиозный раскол в России», «Ближний свет издалека», «Мысли о русском», «Из огня да в полымя», она запечатлелась в его выступлениях на первом и втором съездах Всемирного русского Собора, во многих интервью. Писатель убежден, что православие является той доминантой в русском национальном характере, без которой просто не мог бы состояться особый, самобытный тип русского человека. В условиях дискредитации русского национального характера В. Распутин своей публицистикой стремится аргументировать идею духовной самобытности и значимости христианского миропредставления русского человека. Он убежден, что православие всегда было формой выживания русского народа. Писатель с горечью констатирует, что насильное отлучение от церкви в бывшей стране воинствующего атеизма, «обезбоженность народа», сказались и на русской душе, и на русском сознании.

В системе ценностных ориентаций русского человека В. Распутин обращает внимание на низкую для него значимость материального и устремленность в идеальную, духовную сферу бытия. Рассуждая о трудовой сущности русского человека, писатель отмечает, что с незапамятных времен русские известны всему миру как неутомимый народ-труженик. В. Распутин горячо встает на защиту этой стержневой черты русского народного характера: «Никогда не соглашусь с тем, что русский человек не умеет работать. Не умеет работать русский человек - и «сработал» огромную державу в шестую часть суши. В 19 веке создал не последнюю культуру, в 20 - не последнюю в мире науку. Потерял во Вторую мировую войну лучших работников и в считанные годы восстановил разрушенное хозяйство».

Сегодня, в кризисный момент народной судьбы, появились высказывания о русском типе как о типе человека несостоявшегося, изломанного, неокульту-ренного (А. Приставкин).

В противовес такому крайне негативному суждению В. Распутин последовательно и неизменно утверждает, что в русском человеке всегда было здоровое начало: «Несмотря на все свои недостатки отвечает русский человек главному замыслу вообще о человеке». И в первую очередь потому, что «духовность у нас всегда стояла на первом месте». В представлении писателя духовность - это совокупность внутренних (духовных) сил и качеств человека, определяющих поведение человека как личности. Современный художник осознает сущность духовности как качество активное, действенное, лежащее в основе ответственности человека за себя, за свои поступки, за свой народ, за судьбу Родины. Формирование у человека духовности требует огромных усилий, большой и кропотливой работы. Но залогом достижений становятся высокие ценностные ориентации и идеалы человека.

Духовность русского человека в любые времена отечественной истории зависела не столько от экономики и политики, сколько от глубины памяти, от национального самосознания всех граждан России, тех русских людей, кто не мыслит себя вне ее культуры. Без прошлого не может состояться самоопределения русского человека. О национальной памяти, как ключевом понятии народного организма, художник размышлял не раз. Для В. Распутина память -

многогранное понятие, охватывающее в своем значении систему национальных духовных ценностей. Именно памятью определено жизненное поведение рас-путинских героев в их отношении к природе, другим людям, обществу, к самим себе.

Тревогу у писателя вызывает то обстоятельство, что в современной жизни происходит разобщение, разъединение людей, нивелировка их индивидуальных качеств. Особую боль вызывает у Распутина состояние женщины в современном обществе. В статье «Ищите женщину» (1989) публицист подчеркивает «охранительную сущность женского характера, ее жертвенность».

По мысли писателя, одним из важнейших истоков русского национального характера является его неразрывная связь с землёй, с почвой народной жизни. Вопросы взаимосвязи человека с окружающей природой для В. Распутина всегда были приоритетными. Через проблему экологии, и определяется важнейший для писателя угол зрения на состояние русского национального характера. Не случайно в 80-е годы В. Распутин весьма решительно оторвался от письменного стола и практически полностью переключился на борьбу за спасение Байкала. «Байкал сегодня своеобразный барометр проблемы наших взаимоотношений с природой», - пишет он в 1986 году. Писатель становится активным участником Байкальского движения. Одна за другой выходят его статьи об уникальном озере. С помощью общественности удалось добиться победы на Байкале.

В пылу публицистических схваток, отстаивая экологические ценности, В. Распутин не забывает о человеческой составляющей этой борьбы. Он говорит не только об экономических потерях, но в первую очередь - об утратах нравственных, ибо они взаимосвязаны. Материальный ущерб всегда влечет за собой моральный урон. Писателя волнует нравственное здоровье общества, ибо оно является основой миропорядка. Будет оно, будет и реальная возможность бороться с отклонениями от моральных норм. Встав на защиту природы, тем самым писатель выступил защитником человека, своего соотечественника, как одного из взаимосвязанных в природе звеньев.

Было бы искажением истинного облика В. Распутина - публициста представление о нем как о не знающем сомнений и компромиссов мудреце и пророке. При всей своей полемической целеустремленности, интеллектуальной и эмоциональной убедительности, его публицистика обладает потенциалом, ориентированным на поиск, на движение мысли, на возможность уточнения, а то и корректировки его собственных оценок и выводов. Страстное стремление к правде, постижение которой послужило бы развитию общественного сознания соотечественников - вот что движет помыслами писателя, что определяет деятельный пафос его публицистических выступлений. В. Распутин с горечью и тревогой признаётся: «Кто знает сегодня, что происходит с народом, каковы его духовные и нравственные запасы, есть ли в нём национальная связность… народ для нас сегодня, как никогда, величина неизвестная». Далеко не всё понятно публицисту В. Распутину в существе тех изменений, которые происходят в русском национальном характере: «Русский человек всегда был за-

гадкой для иностранцев, теперь, он, похоже, превратился в загадку для самого себя».

При всей своей определённости в обращении к позитивным ценностям русского национального характера, публицистика В. Распутина диалектична. Писатель акцентирует внимание на том, что суровые условия, в которых формировался и развивался народный характер, способствовали появлению в нём и таких черт, которые предопределяли его слабости, причудливо сочетающиеся с достоинством и силой. На рубеже тысячелетий В. Распутин с сердечной болью, но мужественно констатирует утраты в русском национальном характере. Более того, он обнаруживает приметы его расчеловечивания. Но не удовлетворяется констатацией. Он выявляет причины этого деструктивного процесса. Они, по его мнению, состоят в том, что в 20 веке стало очевидным шествие по планете антихристианствующего порядка, убийство нравственности и культуры. Народ утратил ощущение «правильного пути», увлёкся чуждыми ему соблазнами.

Множество ярких, порой причудливо совмещающихся оттенков русского национального характера в его современном состоянии запечатлела публицистика В. Распутина. Однако сколь бы рельефными, обнажено броскими эти черты ни выглядели, не в их самодовлеющей фиксации смысл выступлений писателя. Характерной особенностью его публицистических произведений является наличие, и даже господство в них глубокой обобщающей мысли, подчеркнуто выделенного философского начала.

Во второй главе - « Концепция русского национального характера в художественном творчестве В. Г. Распутина» - рассмотрены основные особенности трактовки писателем в его повестях и рассказах проблемы русского национального характера. Специфика, воплощенной в художественном творчестве прозаика нравственно-философской концепции русского национального характера во многом обусловлена своеобразием мировоззренческой позиции В. Распутина. Уже в первой книге писателя «Край возле самого неба» было нечто принципиально важное и для формирования системы его идейно-эстетических принципов, и для выражения глубинных качеств, свойственного ему миропонимания. Описывая бытовой уклад, этические нормы, особенности поведения представителей так называемой «малой народности», В. Распутин запечатлел в образной плоти произведения и черты духовного своеобразия русского человека. Погружение в экзотический мир тофаларов создавало у читателя «тофалар-ского цикла» ощущения родственности, готовности понять и принять инонациональные ценности как свои, способности искренне радоваться этим ценностям. Здесь, в значительной мере еще подспудно, реализовалось одно из характерных качеств духовности русского человека, его способности к «всемирной отзывчивости» (Ф. М. Достоевский). Почти во всех первых рассказах В. Распутина в центр выдвигается образ старой женщины. Образы распутинских старух, появившиеся в ранних рассказах, камертоном отзовутся в его повестях, в его зрелом творчестве. Выстраивая собственную концепцию характера, В. Распутин отметил наиболее важное в нем. В повести «Деньги для Марии» писатель ставит в центр повествования положительного Кузьму, олицетворяющего луч-

шие народные свойства характера: совестливость, чуткость, чистоту и нравственную силу. Но все эти качества героя в повести «Деньги для Марии» не развернуты в полной мере, они только намечены. Здесь характер - в его потенциальных свойствах и возможностях, которые еще не реализовались ни в поступках, ни в результатах жизненного опыта. Художественный анализ, предпринятый В. Распутиным в этом произведении, обнаружил его озабоченность возникающей в современном мире деревни разобщенностью. Писатель мечтает о традиционной для русского народа солидарности и взаимовыручке, не забывая при этом, что самоутверждение каждой личности - непременное условие общественного единения.

Повесть «Последний срок» - ключевое произведение Распутина, все его предшествующие рассказы и повесть «Деньги для Марии» были своеобразной подготовкой, некими ступеньками творческого восхождения к тому сокровенному произведению, в котором он смог выразить свое видение современного мира по возможности полно и рельефно. Но и все последующие художественные открытия В. Распутина в области исследования народного характера связаны с углублением отдельных граней личности соотечественника, целостное видение которой писатель реализовал в «Последнем сроке».

Главная героиня « Последнего срока» старуха Анна способна тонко чувствовать естественную взаимосвязь земного и небесного. Сосредоточенность на самой себе и одновременно ощущение единокровной слитности с природой, по мысли писателя, рождены способностью воспринимать мир, жизнь как неразложимую цельность. Анна Степановна всегда ощущает свою причастность к красоте и тайне мира. Не случайно перед смертью она вдруг вспомнила самый дивный момент своей жизни: это был миг нравственного переживания красоты, торжественное ощущение собственной нерасторжимости с этим миром. Свободное сердечное созерцание гармонии мироздания и глубокое осознание себя частью его - одна из ярких черт русского характера. В этом неустанном искании красоты, тонком и чутком восприятии всего земного особый дар русского человека, воспринимающего бессмертие жизни через вечное существование красоты. Ощущение вечного круговращения жизни, в которое героиня «Последнего срока» погружена, порождает у неё глубокие размышления о бытии. Это закономерно, ибо труд земледельца сосредоточен на главном: кругообороте жизни, происходящем из семени, проросшего, прогнившего и явившегося миру новым ростком, а затем колосом. Но это и один из истоков самобытности характера русского человека. В. Распутин сумел выявить и в высшей степени достоверно отобразить в характере русской женщины-крестьянки то, что могло показаться привилегией сознания высоко интеллектуальной личности: способность соотнести самые тонкие, глубинные движения своей души с бытием мироздания. Сила и стойкость характеров распутинских героев как раз и проистекают из органичной, бесхитростной уверенности, что они нужны жизни, как и она им.

Главные героини повестей В. Распутина обладают свойством, определяющим силу движения жизни - духовной памятью. В повести «Прощание с Матё-

рой» ярким воплощением народного характера является образ Дарьи, которая значительно превосходит односельчан силой духа, твердостью характера, независимостью. Но самобытность и мощь характера героини В. Распутина определяются отнюдь не ее, как может показаться, отгороженностью от внешнего мира. Напротив, её человеческий потенциал во многом зависит от её укоренённости в народной жизни. Автор подчеркивает, что она выделяется среди матёринских старух «своим строгим и справедливым характером», прежде всего, потому, что сумела сохранить в себе те качества, которые были свойственны «прежним людям, полным строем ушедшим на покой». Эта обращенность героини к опыту прошлого, к своим предкам свидетельствует о данном ей драгоценном чувстве рода, ощущении того, что лишь «в малой доле живет сейчас на земле». По убеждению В. Распутина, в своем духовном проявлении человек в каждый момент своей жизни связан с движением времени: прошлым, настоящим и будущим. Данная концепция по своему происхождению перекликается с древней формой сознания, общей для всех народов. Но В. Распутин видит в этом тип мировоззрения, олицетворяющий особенности русского характера. Его носитель ответственен перед памятью об ушедших предках и думами о будущих поколениях. Поколения предков для него не исчезали бесследно, но, переходя в иное бытие, существовали одновременно. Носитель такого сознания мысленно держал ответ за каждый свой поступок перед предками и потомками. Это фундаментальное свойство народного характера определено глубинными особенностями психологии, специфическим восприятием времени, обусловленными как архаичным мифологическим мышлением, так и христианской религиозной системой. В художественном мире В. Распутина лично чувствуемая героиней преемственность родовой цепи, идущая от предков и передаваемая потомкам - основа гармоничного народного мироощущения, но вместе с тем -и морально-психологическая подоплека, определяющая жизненные устои характера человека.

Мировоззрение героев распутинской прозы, несмотря на кажущуюся эклектичность, достаточно цельно. Оно опирается в жизненной практике на несколько заповедей, которыми должен руководствоваться в жизни человек. Эти правила относятся к двум самым значимым сферам человеческого бытия - к вопросам жизни и смерти. Для чего приходит человек в этот мир, как он должен пройти свой жизненный путь, чтобы достойно встретить смерть, каковы взаимоотношения человека с окружающей природой - вот перечень основных мировоззренческих вопросов, которые затрагивают в своих рассуждениях рас-путинские герои. Героини повестей В. Распутина не испытывают желания и потребности освободиться от моральных норм, нравственных принципов народного мира, ведь они - его часть, «капля нации». В таком отношении героинь В. Распутина к своей судьбе некоторые критики готовы были увидеть проявления личностной пассивности и фатализма. Между тем, в действительности здесь тонко подмечена В. Распутиным черта психологии русского человека: какая-то безудержность в осуществлении дела, которым он увлечен. Жизненная активность, деятельное начало - черты человеческого характера, в высшей степени

свойственные главным героиням произведений В. Распутина. Если вспомнить сложившиеся в нашей литературе стереотипы, нельзя будет не отметить новаторский взгляд В. Распутина на характер русского человека. Стало привычным изображать нравственно богатую личность нашего соотечественника в состоянии деловой заторможенности и даже некоего равнодушия к действию, поступку. В героинях В. Распутина акцентировано иное: они не «растеряли себя в суете и мельтешеньи», сохраняя способность «чутко и остро удивляться своему существованию». Ни смерть детей, ни голод, ни тяжкая крестьянская участь не истощили душу, не придавили то неповторимо личное, которое и позволяло ощущать свою собственную единственность, свою судьбу, как данную только им меру счастья и горестей.

Уже в повести «Последний срок» система нравственно-философских представлений, определяющих основу характерологии В. Распутина, выявилась с достаточной очевидностью. Однако (несмотря на то, что литературная критика не могла не отметить художественного мастерства писателя, его таланта в постижении человеческой сущности персонажей) сами эти принципы оказались приемлемыми не для всех. Полемика вокруг произведений В. Распутина чаще всего приобретала вид спора по поводу «патриархальной зауженности» их проблематики. По существу речь шла о судьбе традиционных ценностей народной жизни, которые своеобразно отразились в характере русского человека в условиях стремительно меняющейся современности. Недоумения критиков были порождены их недоверием к человеческой содержательности русского крестьянина, что проистекало от их скептицизма по отношению к национальной сущности его духовного потенциала. Своего апогея полемика достигла в связи с осмыслением трагической истории, запечатлённой писателем в повести «Живи и помни». Любимым персонажам В. Распутина были предъявлены обвинения в исчерпанности возможностей реализовать свои духовные качества в экстремальных обстоятельствах, более того, были высказаны сомнения в жизнеспособности того типа национального характера, который выдвинут писателем в эпицентр своего художественного мира.

Главная героиня повести «Живи и помни» Настена Гуськова особенно дорожит «своим», тем, что отличает её от других. Эта черта характера раскрывается в обстоятельствах исключительных, можно сказать, трагических. Настё-на в повести являет собой средоточие нравственных принципов, которые воспринимаются как необходимый и единственный духовный мир. Чем живет сельский мир, весь русский народ в годину страшной войны, тем дышит и живет героиня повести «Живи и помни», осознающая себя частицей этого целого. Для героини В. Распутина самое страшное наказание, которое только она могла себе представить, - остаться одной, лишиться своего естественного места среди людей. Образ главной героини «Живи и помни» несет яркие черты авторского представления о характере русской женщины. Ответственность перед миром, перед людьми она воспринимает как исполнение своего жизненного долга. Перед нами не безвольная, покорно несущая свою бабью долю героиня, перед нами человек в момент наивысшего напряжения его душевных сил, готовый реа-

лизовать до конца свои внутренние возможности, и тем самым исполнить свой земной долг. Героиня Распутина, совсем не претендуя на исключительность, оказавшись перед Голгофой, поняла, что совершает не просто поступок, а приносит высшую жертву ради спасения человека, что в условиях всеобщего ожесточения было предпосылкой спасения духовности. Смертью своей Настена не только искупила свою вину, но и сумела «вернуться» к людям ценой огромных душевных усилий. Тем самым она восстановила разрушенные было нравственные связи с миром. Именно такой итог повести, когда свершился «суд людской», является ее нравственным итогом.

Создавая образ Настены, В. Распутин вступил в полемику в теми, кто искаженно трактует понятие общинности, считая, что общинность начисто отвергает личностное начало. Между тем, В. Распутин в «Уроках французского» и «Живи и помни» опровергает это мнение. Он показывает, что общинный характер вовсе не препятствует проявлению личности в ее высших, наиболее существенных качествах. Настена - наиболее органичный представитель общинности, но вместе с тем она поднимается до высшего уровня развития личностного начала. На первый взгляд тем самым она как будто противоречит сущности, самой идее общинности, ведь она совершает поступок, который многими оценивается как антиобщественный и преступный. Однако, по сути, будучи ярчайшим проявлением индивидуального, личностного потенциала, поступок Настены подтверждает незыблемость общинных требований. Община, сельский мир не отторгли Настену, а как бы вернули ее в свое лоно: «… предали …. земле среди своих…», - такой финал весьма органичен, является естественным итогом всей системы художественных связей, отраженных в повести «Живи и помни».

В новых социально- исторических условиях герой повести В. Распутина «Пожар» высшим мерилом человеческих поступков, по-прежнему, считает ответственность перед ушедшими поколениями. Памятью и теперь опосредовано поведение человека в его отношении к другим людям, к обществу, к себе. Между памятью и ценностным содержанием личности прямая причинно-следственная связь. В своих отношениях с миром духовны и нравственны те, кто сохранил память. Те же, кто безответственно потратил свою жизнь «ни за понюх табаку, по дурости и слепому отчаянию - дурость, распущенность после себя и оставляет». Так писатель, акцентируя внимание на утрате современниками чувства ответственности перед обществом, людьми, перед памятью ушедших поколений, показывает, как деформируется при этом характер человека. Память как отношение - к земле, дому, семье, к природе, к большой и малой Родине - является одним из основополагающих качеств народного характера у Распутина. Утрата этого качества ведет к бездуховности, безнравственности личности, общества в целом. Угрозу такого процесса для внутреннего состава человека писатель показывает в «Пожаре». Герой повести Иван Петрович остался верен прежним нормам добра и зла. Он взыскует доброй осмысленной жизни, болезненно переживает деградацию людей, их равнодушное отношение к труду и разобщенность между собой. В итоге этого противостояния главный

герой «Пожара» остается в одиночестве, а каждый из односельчан Ивана Петровича постепенно утрачивает сокровенные личностные начала, вместе с разобщенностью людей приходит их обезличенность. У Распутина эти два явления всегда стояли в одном ряду, всегда рассматривались им, как взаимообусловленные. И всё-таки душа Ивана Петровича не умерла, характер оказался не сломленным. Глубокая усталость от долгой безрезультатной борьбы, мысли о смерти в сцене пожара сменяются новой вспышкой переживаний. Они горьки и, кажется порой, безысходны, но то, что они есть, что сознание героя не иссякло и отчаянно ищет ответы на «проклятые» вопросы, воспринимается в повести В. Распутина как залог надежды. Здесь нет залихватского оптимизма, немотивированной уверенности в том, что Иван Петрович непременно преодолеет мучительный разброд в своём сознании, но есть то, что лежит, кажется, у самого основания характера - упрямство, терпеливость, чувство собственного достоинства и, может быть, самое главное - совестливость.

В повести «Пожар» писатель с горечью констатирует, что что-то именно в самом строе характера русского человека было причиной нравственного нездоровья. Думается, что это - с давних пор укрепившееся чувство неизбежности зла - то двойное чувство, с которым русский человек взаимодействует с судьбою, смиряясь с нею и вместе с тем страстно и глубоко обосновывая внутреннее несогласие. Ярким тому доказательством являются образы Дарьи, Павла из «Прощания с Матёрой», Ивана Петровича, Афони Бронникова из «Пожара». Возникло это чувство особенно отчетливо после того, как общество заторопилось за техническим прогрессом. На этом пути человеку часто приходилось поступаться своими нравственными ценностями, целостностью, духовным всеединством. Отношение к дому, как временному пристанищу, способствовало утрате чувства хозяина этой земли. Истинным хозяевам земли свойственна радушная рачительность, целесообразное, продуманное отношение ко всем преобразованиям действительности. Мотив истинных ценностей жизни Распутин связал с образами своих героев, олицетворяющих доброту, милосердие, совестливость, одухотворенность, преданность земле и отчему дому. Эти образы во всём их разнообразии и самобытности есть художественное воплощение представлений писателя о русском национальном характере в его современном состоянии.

В третьей главе - «Опыт русской литературной классики в осмыслении русского характера в творчестве В. Г. Распутина» - выявляются связи творчества В.Распутина с традициями русской классической литературы в сфере постижения русского национального характера.

Осмысление русского национального характера во всей его глубине и многогранности, как известно, стало одной из ведущих идей отечественной литературы 19 века. С этой проблемой так или иначе связаны крупнейшие художественные открытия русских писателей. Своеобразная человекоцентричность отечественной литературы, её сосредоточенность на парадоксе человека, на глубинной сути его природы и смысле явления в мир определили характер её самобытности в контексте мировой словесности.

Не случайно именно эта стержневая устремленность классической литературы стала предметом пристального внимания её наследников и последователей в конце 20 века. Крупнейшим среди них, по нашему мнению, является В. Г. Распутин.

Безусловно, изучение трансформации литературной традиции в плане постижения русского национального характера в творчестве В. Распутина может дать, с одной стороны, более глубокое представление о свойствах художественного мира современного прозаика, с другой - о конкретных формах осуществления преемственных связей между классикой и современной русской литературой.

Следует отметить, что В. Г. Распутин в поисках собственной писательской манеры был одинаково отзывчив как к стихии самой жизни, так и к опыту ее «прочтения» классической русской литературой. Среди тех, чей художественный багаж не просто почитался, но и активно осваивался современным писателем, важнейшее место занимают Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, М. А. Шолохов.

Чаще всего среди своих литературных учителей сам В. Г. Распутин называл Ф. М. Достоевского, которого современный прозаик ставил выше общего ряда великих имён русской классической литературы. Анализ показывает, что ориентация В. Г. Распутина на идейно- стилевые доминанты творчества Ф. М. Достоевского имеет не избирательно-локальный, но системный характер.

Мировоззренческие позиции Ф. М. Достоевского и В. Г. Распутина относительно взгляда на русский национальный характер имеют множество точек соприкосновения. Главное, что сближает классика 19 века и современного писателя, это стремление видеть в русском народе, в первую очередь, его лучшие свойства и деяния. Ибо в основании всех суждений прозаиков о русском национальном характере - любовь к русскому народу. В «Дневнике писателя» Ф. М. Достоевский призывал судить русский народ «не по тем мерзостям, которые он так часто делает, а по тем великим святым вещам, по которым он в самой мерзости своей постоянно воздыхает». В последние десятилетия 20 века русский писатель В. Г. Распутин не разочаровывается в человеке, а с верой в русский народ констатирует: «Несмотря на все тяжелые строки и слова я верю в будущность русской нации. Нас надо довести до крайности, и мы тогда начинаем сопротивляться, действовать». В этих рассуждениях подчеркивается способность русского человека на поступок во имя высшей идеи. Эта мысль перекликается с указанием Ф. М. Достоевского на склонность русского человека «во всем до крайности доходить». Классик 19 века эту крайность считает даже психологической потребностью: «Эта потребность хватить через край, потребность в замирающем ощущении, дойдя до пропасти, свеситься в неё наполовину, заглянуть в самую бездну, и - в частных случаях, но весьма нередких, броситься в неё как ошалелому вниз». В. Г. Распутин близок к Ф. М. Достоевскому и своим повышенным вниманием к такому человеческому качеству как способность на самопожертвование во имя высших духовных ценностей и, в первую очередь, во имя человека. Как известно, Ф. М. Достоевский чрезвычайно высоко ставил

это качество, почитая его свидетельством высшего развития личности. У Ф. М. Достоевского эта черта объединяет многих героев. Одна из них Сонечка Мар-меладова. Она ощущает свою ответственность за всё, что происходит в мире неправедного и злого. Поэтому, по Достоевскому, она истинно русский человек. Героиня повести В. Г. Распутина «Живи и помни» Настёна Гуськова - яркий пример самопожертвования. Ощущение собственной совиновности - коренная черта русского человека, воспринимаемая им как нечто само собой разумеющееся, и готовность к покаянию, - свойства характера, в высшей степени, присущие Настёне Гуськовой, являются ярким свидетельством его нравственной крепости. По мысли В. Распутина, страдание для русского человека было осмысленным, не как наказание за какие-то грехи, а как «возможность уйти в себя ещё глубже, чем при радости». Страдание русскому человеку было необходимо для устроения и просветления мира, оно возвышало душу, высветляло её, возносило в божественный, вечный мир. Как уже было сказано во второй главе, в Настене сильнее всего начало жертвенности, ощущение личной ответственности за всё. Ощущение собственной совиновности, готовности пострадать за других - коренная черта русского человека.

Еще одна подчеркнуто акцентированная и Ф. М. Достоевским (в его речи о Пушкине), и В. Г. Распутиным (в его публицистике) отличительная черта характера русского человека - его «всемирная отзывчивость». У русского человека нет надменного чувства превосходства над другими. Поэтому он открыт жизни, открыт окружающим. Таким образом преломляются представления о русском характере в творчестве классика19 века и современного писателя.

При исследовании особенностей характерологии современного прозаика мы наблюдаем тяготение к художественно-стилевым манерам и Ф. М. Достоевского, и Л. Н. Толстого, открытия которых в постижении человеческой души были равновеликими. Но в отличие, например, от Л. Н. Толстого, изображавшего человека в процессе развития, В. Г. Распутин сосредоточивает внимание на человеке со сложившейся, устойчивой психологией. Исследование «диалектики души» писатель осуществляет, как правило, в пределах статичного характера героя, мировоззрение и нравственный облик которого остаются неизменными.

Писатель-современник помещает своих героев в сложные драматические ситуации, позволяющие глубже заглянуть в их душу, обнаружить те качества, которые невозможно разглядеть в условиях размеренной жизни. В использовании такой «пограничной» ситуации мы видим не только следование традициям Л. Н. Толстого и Ф. М.Достоевского, но и своеобразную их трансформацию. Распутинские персонажи обычно остаются в границах заложенных в них психологических свойств, в то время как «герои Толстого постоянно выходят за пределы своего характера вследствие непрерывного обновления («текучести»), герои Достоевского - под воздействием идеи».¹

¹ Осмоловский, О. Н. Психологическая манера Н.С. Лескова // Русская литература 1870-1890 годов. Проблемы характера. - Свердловск, 1983. - С. 40.

При выявлении своеобразия художественной системы В. Г. Распутина, нередко обнаруживаются подобные расхождения с творческими принципами классиков 19 века. В том числе и традиционные для русской литературы средства характерологии В. Г. Распутин использует по-своему, в результате чего они приобретают другие функции, иное качество.

В. Г. Распутин подключается к мощной литературной традиции русской классики в осмыслении темы смерти, используя опыт Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, И. А. Бунина. Исследователи аргументированно сопоставляли «Последний срок» с толстовскими произведениями, прежде всего с повестями «Три смерти», «Смерть Ивана Ильича». У Толстого смерть приобретает ценностное значение, ведь перед ее лицом спадают все и всяческие маски, отношение к смерти выявляет «качество мироощущения» человека. Однако, кроме «вечных» аспектов темы «человек и смерть», и Л. Толстого и В. Распутина интересует отношение к смерти человека, носителя определенной социальной психологии. У Толстого все люди из народа спокойно осознают неизбежность приближающегося конца, ведь они - часть природы «бессознательно принимающие каждой клеточкой своего существа ее основной закон смены, торжества целого через беспрерывное обновление индивидуальных частей»¹. Сам круг жизненных проблем, тип человека, поставленного в центр произведения В. Г. Распутина, достаточно далек от «кающихся помещиков», бывших предметом интереса великого классика. Современный писатель наделяет свою героиню в повести «Последний срок» богатой духовностью, силой внутреннего чувства, редкой душевной тонкостью. Справедливо звучит резюме В. Курбатова: «Уход Анны Степановны покоен, а не по-толстовски рассудочен и невыносим: потому что вся жизнь ее - это труд, и сама она - кладезь народной высоконравственной культуры».

В своем художественном мире В. Г. Распутин трансформирует традиции Л.Толстого, который, как известно, опирается на нравственные установки народа, понимающего свое бытие не иначе, как данным всему «миру», всем людям. Кристаллизация общинной идеологии, идеала «мира» составляет одну из основ эпопеи Л. Толстого «Война и мир». Это проявляется в общности интересов всех героев эпопеи, в той общности, которая понимается и Андреем, и Пьером, и солдатом у Можайска, говорящим: «Всем народом навалиться хотят», и в своеобразном понимании человеческого счастья. Общинность как коренное свойство русского человека отмечается В. Г. Распутиным не только в его художественном творчестве, но и в публицистике.

Указывая на свои творческие приоритеты в русской литературе 20 века, В. Г. Распутин называет имя М. А. Шолохова, подчеркивая: «Мы все у него учимся». В повестях нашего современника обнаруживаются сюжетные мотивы, элементы образной системы, сопоставимые с шолоховскими. Но гораздо более важно то, что в них выявляются характер мировосприятия, тип связи человека с

¹ Семенова, С. Г. Валентин Распутин / С. Г. Семенова. - М.: Сов. Россия, 1987. - С. 54.

природой, духовные предпочтения, подобные тем, которые выявились в эпопее М. А. Шолохова.

Образ Анны Степановны в «Последнем сроке» создан в результате творческого освоения некоторых принципиальных художественных идей Шолохова. Одна из этих идей занимает центральное место в творчестве и Шолохова, и Распутина - это идея духовной преемственности поколений, воплощенная в женских образах обоих писателей. Основополагающей чертой концепции личности, реализуемой В. Г. Распутиным на страницах произведений, является способность нести груз ответственности за себя и за то, что происходит вокруг. Это качество русского характера - неотъемлемая черта шолоховских героев. По собственному признанию, В. Г. Распутин следует за Шолоховым в художественной реализации методологических принципов, о которых литературная наука сделала следующий вывод: «…шолоховские многомерные принципы изображения характера - это художественно новый, романно-эпопейный масштаб измерения характера героя, подход к нему от лица прошлого, настоящего и будущего, от совокупности народного мнения, в конечном счёте - от лица всемирной правды истории».¹

В. Г. Распутин творчески использует приёмы и способы постижения человека и мира, открытие которых принадлежит М. А. Шолохову. Герои В. Г. Распутина, как и герои М. А. Шолохова всегда открыты для людского суда. В сущности, в книгах Шолохова и Распутина решаются вечные вопросы жизни. Реализация этой важнейшей художественно-философской задачи происходит через многоголосое повествование. У Шолохова ведущим средством психологического анализа становится несобственно-прямая речь, которая кажется выражением голоса самой жизни. В. Г. Распутин же опирается на устоявшуюся традицию использования и творческой переработки фольклорных мотивов, образов и приёмов повествования. В его творчестве голос автора включает в себя голоса персонажей и голос народа, обладающего особым правом на истину.

Таким образом, мы видим, что в своём содержании концепция русского национального характера в творчестве В. Г. Распутина глубоко традиционна, она вбирает в себя основные черты художественных концепций личности человека, которые стали итогом совокупных исканий русской литературы 19-20 веков, трансформируя их в соответствии с установками творческой индивидуальности писателя.

В «Заключении» подводятся итоги исследования.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях.

1. Гришенкова, Т. Ф. Влияние русской классики на творчество В. Распутина: возможности интерпретации // Наука и образование 21 века : сб. тез. докл. Второй окр. конф. молодых учен. ХМАО. - Сургут, 2001. - Ч. 1. - С. 117-119.

¹ Киселева, Л. Художественные открытия советского классического романа-эпопеи // Советский роман. Новаторство. Поэтика. Типология. - М., 1978. - С. 265.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемое диссертационное исследование посвящено сопоставлению глагольно-именных словосочетаний (ГИС) типа "сделать шаг, принять решение" и "to give a look, to deliver a speech" в плане их номинативной и когнитивно-коммуникативной значимости в русском и английском языках. ГИС представляют собой особый способ обозначения действия, состоящий в сочетании глагола (V) и имени действия (Nv). Денотативное значение таких словосочетаний совпадает с денотативным значением глагола, деривационно связанного с именем действия. Например, оказывать сопротивление, осуществить перестройку, принять решение, подвести итоги, сделать скачок, дать распоряжение, лелеять надежду, to give a push, to have a wish, to make a movement, to give a look, to crane a look. Выбор указанной языковой конструкции в качестве объекта изучения обусловлен наличием структурного параллелизма при несовпадении функций в двух языках, а также неоднозначностью лингвистического описания подобных словосочетаний в каждом языке. Выделяется четыре основных подхода к определению языкового статуса исследуемых словосочетаний: фразеологический¹ (В. Л. Архангельский, В.В. Виноградов, Ю.А. Гвоздарев, А.В. Кунин, В.Н. Телия и др.), грамматический (Ю.В. Шаламов, Б.А. Ильиш, Н.С. Дмитриева, Н.Н. Прокопович, Н.Е. Шумейко и др.), синтаксический (Н.И. Еремеева, П.А. Лекант, В.И. Мова, Дж. Муир, А.П. Мордвилко, Р. Квирк) и переходный (В.Г. Дидковская, 2000; Л.М. Корнева, 1993; Г.В. Макович, 1998, 1999). Последний, наиболее современный подход к изучению ГИС, в рамках которого выполнено настоящее исследование, характеризуется ориентацией на когнитивные и коммуникативные функции ГИС, а не на их структурную семантику. Внимание ученых привлекает, прежде всего, роль ГИС в номинативной системе языка. Отмечается, что глобальность номинации в таких словосочетаниях сопряжена с расчлененностью и моделированностью наименования. В связи с этим ГИС проявляют свойства самых разных языковых единиц - слова, свободного словосочетания и фразеологизма, что исключает их однозначное соотнесение с одним из уровней языка и придает им статус переходного явления языка и выделяет их в отдельную языковую структуру, как в русском, так и в английском языке.

Глагольно-именные словосочетания в обоих языках характеризуются известной степенью регулярности образования, что позволяет говорить об их значимости в системе языка. На наш взгляд, ГИС в двух языках представляют собой продуктивную номинативную модель с определенным когнитивно-коммуникативным потенциалом, отличающим ее от соответствующих однословных номинаций. В современной лингвистике пересматривается отношение к системе способов номинации, возникает интерес к моделям словосочетания как особому механизму обозначения объектов

¹ Многие исследователи оговаривают, что, включая ГИС в сферу фразеологии, последнюю они понимают в широком смысле, как науку, занимающуюся изучением всех устойчивых номинативных единиц (например, В.И. Мова, В.Н. Телия, Г.В. Макович).

действительности (Буров, 2002; Телия, 1981; Шумейко, 1989; Воронина, 1996; Труевцева, 1986). Словосочетания, созданные по продуктивным моделям, с одной стороны, обслуживают классификационно-номинативную сферу языка, наряду с однословными наименованиями, а с другой стороны, им присущи иные когнитивные и коммуникативные свойства. Они создаются не столько для обозначения некоторого объекта действительности, сколько для решения других (когнитивных и коммуникативных) задач. Следовательно, номинативная модель в языке существует в неразрывном единстве номинативных и когнитивно-коммуникативных потенций. Таким образом, номинативный потенциал ГИС, под которым мы понимаем совокупность свойств модели, определяющую ее выбор в качестве способа обозначения объекта действительности, складывается из ее номинативных возможностей и тех когнитивно-коммуникативных свойств, которые обусловливают "конкурентоспособность" этого способа номинации в системе языка по отношению к средствам однословного обозначения действия.

В связи с этим предметом настоящего исследования являются номинативные и когнитивно-коммуникативные функции глагольно-именных словосочетаний русского и английского языков, рассматриваемые в сопоставительном плане. К номинативным функциям ГИС мы относим способность таких словосочетаний служить средством метафорического освоения абстрактного мира (механизм грамматической метафоры - Глава 1) и аспектуально-функциональные свойства ГИС (Глава 3). Когнитивно-коммуникативный характер носят синтаксические свойства ГИС, рассматриваемые нами в аспектах семантико-синтаксической структуры предложения и его тема-рематического членения.

Актуальность исследования обусловлена, во-первых, необходимостью прояснения структуры и языкового статуса ГИС. Возрождение интереса к ГИС рассматриваемого типа связано с появлением когнитивной теории номинации, позволяющей преодолеть те противоречия, которые возникают при попытке описать ГИС с лексических или грамматических позиций и которые обусловлены качественной неоднозначностью входящих в группу ГИС образований. В этой связи целесообразным представляется применение к их изучению метода концептуального анализа и создание на его основе целостного образа изучаемого языкового явления, характеризующегося определенным соотношением с другими классами языковых единиц и совокупностью выполняемых ими функций. Во-вторых, актуальным представляется сопоставительный аспект такого исследования, состоящий в выявлении сходств и различий тех когнитивных и коммуникативных возможностей, которые данный способ обозначения действия предоставляет говорящим в двух языках. Контрастивные исследования в целом, по словам В.Н. Ярцевой, "помогают проникнуть в суть языковых процессов как иностранного, так и родного языка, и глубже понять законы, управляющие этими процессами"². Особый же лингвистический интерес, по мнению этого ученого, вызывают исследования

² Ярцева В.Н. Контрастивная грамматика. — М.: Наука, 1981. — С.4.

частично совпадающих и частично различающихся структур. В нашем случае наличие структурного параллелизма должно, вероятно, приводить к интерференции при переводе, а также к отождествлению этих словосочетаний в двух языках в речи учащихся.

Целью работы является сравнительное изучение номинативного потенциала ГИС как модели словосочетания. Для достижения поставленной цели предполагается решить ряд задач:

1) описать структурно-семантические свойства ГИС в русском и английском
языках и определить их языковой статус;

2) описать номинативный механизм ГИС с точки зрения когнитивного подхода
в теории номинации и сопоставить русские и английские ГИС по характеру
передаваемой ими когнитивной информации;

3)          исследовать и сопоставить когнитивно-коммуникативные свойства русских
и   английских   ГИС   в   области   семантического   (И.И.   Ковтунова,   К.Г.
Крушельницкая, В. Матезиус, Н.А.   Слюсарева и др.)     и актуального
синтаксиса (Ч. Филлмор, У. Чейф, Р.О. Якобсон и др.);

4) исследовать на базе теории функционально-семантических полей (А.В.
Бондарко, А.М. Ломов, Ю.С. Маслов и др.) сходства и расхождения ГИС
русского и английского языка с точки зрения реализации ими аспектуальных
значений.

Поставленные задачи предопределили использование следующих методов исследования: трансформационный метод, методы сопоставительного и компонентного анализа, методы концептуального и контекстуального анализа, метод количественных подсчетов.

Научную новизну работы автор видит, во-первых, в выявлении типов когнитивной информации, для передачи которых создаются ГИС русского и английского языков. Во-вторых, в настоящей работе впервые обосновывается связь между номинативным потенциалом модели словосочетания и ее синтаксическими функциями. Кроме этого, насколько нам известно, номинативные и синтаксические функции, а также аспектуальные свойства ГИС в сопоставительном плане не исследовались.

Теоретическая значимость работы состоит в развитии положений когнитивной теории номинации и в изучении собственно номинативных, синтаксических и аспектуальных свойств словосочетания как элементов номинативного потенциала моделированного способа обозначения действия (ГИС).

Практическая значимость выполненной работы состоит в том, что выводы, являющиеся результатом нашего исследования, могут найти применение в лекционных курсах по сопоставительной лингвистике, теории перевода, общему языкознанию, лексикологии, а также могут быть использованы в практическом курсе перевода, при написании студентами курсовых и дипломных работ.

Материалом исследования послужили 1304 английских и 549 русских употреблений ГИС, отобранных методом сплошной выборки из 2 оригинальных русских и 2 оригинальных английских произведений и их переводов, общим объемом 4708 страниц. Все использованные романы относятся ко второй половине двадцатого века, но вместе с тем принадлежат разным литературным направлениям и разным авторам, что обеспечивает большую объективность исследования. В качестве источника материала был избран художественный текст, с одной стороны, потому, что он характеризуется неоднородностью лексического состава, допускает реализацию единиц, принадлежащих разным стилям, а с другой стороны, потому, что он в большей мере допускает свободу языкового творчества автора, что, в нашем случае, может выразиться в создании оригинальных единиц по изучаемой модели словосочетания. Привлечение переводного материала обусловливается желанием обеспечить тематическую общность текстов в целом и возможностью подтвердить выводы сопоставительного исследования наблюдениями над переводческими соответствиями, предлагаемыми переводчиками для ГИС русского и английского языков. Основным критерием отбора материала для практического исследования послужила возможность внеконтекстуальной трансформации словосочетания в однословный глагол с обязательным сохранением основного денотативного значения словосочетания (V(w)+(d)Nv1 —> to v1). Например, произвести выстрел = выстрелить, оказать влияние = повлиять, принести жертву = пожертвовать, to make choice = to choose, to take risks = to risk, to have doubts = to doubt.

Апробация материалов исследования. Основные положения диссертационного исследования излагались в докладах на XXIX межвузовской научно-методической конференции преподавателей и аспирантов в 2000 году (Санкт-Петербург, 2000), на I и V Международной научной конференции по переводоведению "Федоровские чтения" (Санкт-Петербург, 1999 и 2003). По теме диссертации опубликовано пять работ. Диссертация обсуждалась на расширенном заседании кафедры английского языка факультета романо-германской филологии Тюменского государственного университета.

На защиту выносятся следующие положения:

1. ГИС русского и английского языка являются особой продуктивной
номинативной моделью, которая существует наряду с однословной
номинацией действия и отличается от нее своим номинативным
потенциалом.

2. В рамках номинативной модели ГИС, получившей название
когнитивной метафоры, реализуются два вида номинативных
заданий: во-первых, ГИС служат для образно-метафорического
когнитивного освоения мира; а, во-вторых, они являются способом
сообщить действию дополнительные значения, преимущественно,
аспектуального характера. Русские и английские ГИС различаются
как по типу передаваемой ими когнитивной информации, так и по
тематической сфере действия этого способа номинации.

3.            В номинативный потенциал ГИС входят такие свойства модели, как
способность     формировать     отличную     от     соответствующего
однословного       глагола       структурно-семантическую       схему
предложения    и    способствовать    рематизации    того    элемента
высказывания, который обозначает действие.

4.            В сфере аспектуальности основным стимулом к созданию ГИС в
английском   языке   часто   выступает   необходимость   выразить
значение однократности, а в русском языке большее значение имеет
выражение категории предельности. Кроме того, ГИС русского и
английского   языка,   в   целом,   свойственны   разные   комплексы
аспектуальных признаков.

Объем и структура исследования. Диссертация состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы и приложения. В структурном плане работа носит нетрадиционный характер: в ней не выделяется отдельная исследовательская глава. Результаты анализа материала исследования приводятся в каждой главе после теоретической части. Общий объем диссертационного исследования составляет 238 страниц печатного текста.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, научная новизна, теоретическая и практическая значимость результатов работы, формулируется цель и основные задачи, перечисляются положения, выносимые на защиту, дается описание материала и методов исследования. В первой главе "Глагольно-именные словосочетания как способ номинации" характеризуются основные направления, по которым ведется исследование ГИС рассматриваемого типа, на основе анализа специальных работ по ГИС в русском и английском языках формулируются критерии отбора исследовательского материала, которые позволяют выделить однородную группу словосочетаний, образованных по одной модели в двух языках. Помимо этого, выделяются основные признаки ГИС как номинативной модели языка, отличающие ее как от свободных словосочетаний, так и от фразеологизмов и обусловливающие целесообразность предпринятого в работе номинативного исследования объекта. Основными свойствами ГИС признаются: 1) глобальность номинации, т.е. соотнесенность с единым денотатом, невозможность соотнести составляющие компоненты словосочетания раздельно с тем или иным элементом обозначаемой ситуации; 2) моделированность, т.е. аналитичность значения словосочетания; 3) производительность, т.е. возможность образования новых единиц по известной модели; 4) номинативность, т.е наличие особого номинативного потенциала, обусловливающего их существование наряду со средствами однословной номинации; 5) специфичность семантики глагольного компонента (широкозначность либо образность).

Далее в главе формулируются исходные теоретические положения, помогающие обосновать суть предлагаемой автором концепции номинативного

потенциала ГИС. Во-первых, вслед за В.Г. Гаком³, мы трактуем понятие номинации в широком плане, как обозначение всего отражаемого и познаваемого человеческим сознанием, всего сущего или мыслимого: предметов, лиц, действий, качеств, отношений, событий, эмоций, переживаний. Во-вторых, динамический подход в изучении единиц номинации предполагает объяснение когнитивных процессов, стоящих за выбором или созданием номинаций, а также учет коммуникативной стороны номинативной деятельности человека. В настоящей работе когнитивные и коммуникативные аспекты наименований рассматриваются в неразрывном единстве, что позволяет системно описать те функции, которые ГИС выполняют в речи. В-третьих, ГИС отнесены к единицам синтаксической номинации, на том основании, что они представляют собой раздельнооформленные образования, компоненты которых соединяются по известной модели для совместного выполнения номинативной функции. Эти три исходных положения позволяют нам выделить лексико-номинативный и синтактико-номинативный аспекты исследования ГИС, соотносящиеся с лексико-синтаксической и структурно-синтаксической сторонами синтаксических номинаций, которые различает Г.А. Золотова⁴. Первая из них связана с созданием виртуальных единиц в системе языка, а вторая - с их реализацией в системе предложения.

Исходя из этого, основными функциями ГИС мы считаем 1) функцию дополнительной (по отношению к однословному глаголу) характеристики действия, т.е. ГИС представляют собой более или менее регулярный механизм закрепления результатов познания, выражающийся в приписывании действию дополнительных признаков; 2) функцию удовлетворения когнитивно-коммуникативных потребностей говорящих в области синтаксиса.

Вторая часть главы посвящена анализу и сопоставительному исследованию лексико-номинативной стороны ГИС двух языков. Суть того способа номинации, который реализуется в ГИС, излагается на основе когнитивного подхода к изучению номинативных единиц, который состоит в описании процесса отражения действительности сознанием человека: концептуализации и категоризации знаний о мире. Эти два этапа в познании, ведущие к появлению наименований, отражаются в терминах концепт и гештальт-структура. Под концептом понимается вся совокупность знаний об объектах реального мира, структурированная в виде моделей ситуаций, положений дел, событий, которые могут иметь место в мире с точки зрения определенного языкового коллектива, и интегрирующая все признаки объекта, любой из которых может стать основой отношения референции. Гештальт-структура - это типовой образ объекта действительности, возникающий на стадии категоризации (т.е. на стадии оязыковления ментального образа объекта). Оперируя этими терминами, можно представить процесс номинации,

³ Гак В.Г. Языковые преобразования. -М.: Шк. "Языки рус. культуры" : Кошелев, 1998. -
С.314-315.

⁴ Золотова Г.А. Коммуникативные аспекты русского синтаксиса. Изд. 2-е стереотип. - М.:

Эдиториал УРСС, 2001. - С.83.

стоящий за ГИС, как такой способ концептуализации человеком действительности, который позволяет преодолеть абстрактность познаваемого, т.е. интерпретирует абстрактное в конкретно-наглядных формах (В.Г. Дидковская, В.Н. Телия). Это оказывается возможным за счет образования в рамках ГИС образной гештальт-структуры, представляющей собой применение гештальта конкретного действия, называемого глагольным компонентом в первичном значении, к освоению абстрактного действия, которое, в свою очередь, опредмечивается и конкретизируется. Например, дать объяснения -это совмещение гештальта "сделать, чтоб было понятно, т.е. наделить информацией" (объяснить) и гештальта коткретной передачи вещи (дать книгу). Cовмещение гештальт-структур осуществляется по принципу выделения некоторого подобия двух гештальтов. В приведенном примере общим оказывается признак наделения кого-либо чем-либо. Такое уподобление включает в себя два момента. Во-первых, происходит грамматическая метафоризация глагола, с которым соотносится именной компонент (объяснить →объяснение), а во-вторых, происходит образование особого значения глагольного компонента, который обеспечивает появление новой образной гештальт-структуры на основе ассоциирования говорящими прямого значения глагольного компонента и значения опредмеченного действия (дать в дать книгу и в дать объяснения). Когнитивная трактовка механизма, известного ранее как грамматическая метафора, позволяет объяснить условия референции новых глагольных значений, а также выявить условия сочетаемости глагольного и именного компонентов на основе концептуального анализа.

Проанализированный нами материал неоднороден с точки зрения характера номинативного задания ГИС, под которым мы понимаем тип когнитивной информации, передаваемой словосочетанием и являющейся дополнительной характеристикой действия, обозначенной выше в качестве одной из функций ГИС. В зависимости от материального состава словосочетания можно выделить два варианта номинативного задания ГИС. С одной стороны, в тех случаях, когда метафоричность ГИС не осознается носителями языка, можно считать, что они создаются для выражения общекатегориальных смыслов (таких как лексико-грамматические значения аспектуальности, фазовости, центробежности/центростремительности). Например, to give a look и to take a look различаются признаком центробежности/центростремительности, а от to look их отличает значение однократности действия. Ср. также значение однократности в ГИС произвести движение (руками), аналогичное просторечному двинуть, по сравнению с двигать; значение выполненности действия в оказать сопротивление по сравнению с сопротивляться. В состав таких ГИС входят широкозначные глаголы, значение которых лишь с известной натяжкой можно признать метафорическим или ассоциирующимся с той или иной предметной ситуацией в связи с тем, что оно ощущается как лексически бессодержательное, либо слишком абстрактное. Именной компонент часто называет конкретное наблюдаемое действие, а не абстрактную сущность. С другой стороны, в

основе номинации действия посредством ГИС могут лежать когнитивные признаки образной гештальт-структуры, являющиеся общими для гештальта ситуации, обозначаемой прямым, обычно конкретным, значением глагола в составе ГИС (лелеять, бросить) и гештальта ситуации абстрактного действия, обозначенного именем действия, соотносящимся с глаголом (мечтать-мечта; взглянуть-взгляд), по которым пересекаются две гештальт-структуры. В таких случаях носителями языка осознается образность глагольного компонента, что отражается в лексикографической практике, характеризующей соответствующие лексико-грамматические варианты глаголов как переносные значения (метнуть взгляд, устремить взгляд, бросать призывы, подарить лобзание, to spring a question on smb, to steal a look, to raise an objection).

Для определения степени характерности того или иного вида номинативного задания ГИС для каждого из сравниваемых языков, а также степени продуктивности различных вариантов модели словосочетания в двух языках была проанализирована семантика глагольного и семантика именного компонентов русских и английских ГИС.

Основная характеристика, по которой противопоставляются виды именных компонентов ГИС, — это свойство выступать в качестве имени конкретного или абстрактного действия. Руководствуясь тем, что в философии абстрактное трактуется как "понятийное", "мысленное" в противоположность "чувственному", "наглядно данному", мы считаем экстралингвистический признак ненаблюдаемости показателем абстрактности действия, а также имени действия (to think, to wish, to intend, пытаться, доверять, просчитаться). Другим признаком абстрактности мы считаем логический критерий, по которому в основе значения абстрактных имен лежит изолирующая абстракция. К таким абстрактным глаголам мы отнесли глаголы, называющие совокупность неоднородных действий (глаголы обобщающего состояния) типа управлять, руководить, to spy, to use, to act. Кроме того, ГИС, соотносимые с глаголами, обозначающими социальные акты и глаголами речемыслительной деятельности, которые, по В.Н. Телии, занимают промежуточное положение, были отнесены либо к конкретным, либо к абстрактным глаголам в зависимости от условий референции ГИС в конкретных контекстах. В английской части выборки в составе ГИС преобладают конкретные именные компоненты - 65,6 % от всех словосочетаний. В русском языке такие словосочетания составляют менее половины выборки - 42%.

Более детальный анализ семантики именного компонента ГИС позволяет выявить еще один параметр номинативной активности изучаемой модели словосочетания, а именно сферу их тематической распространенности. В ходе анализа исследовательского материала обнаружилось, что ГИС соотносятся не со всеми лексическими группами глаголов, выявились ЛСГ, к которым преимущественно относятся ГИС, причем распределение ГИС по ЛСГ в русском и английском языках различается. Мы исходили из общего традиционного деления глагольных значений на акциональные и неакциональные, т.е. на ГИС, обозначающие действия и ГИС, обозначающие

Язык

Русский язык

Английский язык

S о

27,4%

19,8%

24,7%

20,4%

2,6%

3,6%

03 К

2 И

2,4%

S о

О <l)

7,9%

2,6%

4,5%

lie

27,3 %

37,4 %

6,3%

3,9%

Из таблицы видно, что общим для обоих языков является их частое использование для обозначения умственной деятельности, действий социального контакта и целенаправленных физических действий (почти по 80 % ГИС (79,4 % и 77,3 %) в обоих языках, причем для русского языка этот процент несколько выше, чем в английском, что свидетельствует об относительно меньшей равномерности распределения ГИС по выделенным ЛСГ, об их преимущественном сосредоточении именно в трех указанных сферах в русском языке). Наиболее очевидным различием между тематическими сферами, к которым относятся ГИС в нашей выборке - это преобладание английских ГИС в сфере обозначения физических действий, а русских словосочетаний в двух других сферах. Английские словосочетания в 1,4 раза чаще называют физические действия, а русские словосочетания примерно на столько же более частотны в ЛСГ действий социального контакта и умственной деятельности.

В прочих ЛСГ соотношение русских и английских ГИС свидетельствует о преобладании английских словосочетаний примерно в 1,4 - 2,4 раза, за исключением неакциональных глаголов. В этой группе наблюдается обратная ситуация - русских ГИС в 1,6 раза больше чем английских. Это, с одной стороны, свидетельствует о том, что английские словосочетания имеют меньше тематических ограничений по сравнению с русскими ГИС, они более многообразны по семантике. С другой стороны, английские словосочетания

преимущественно обозначают динамические события, предполагающие наличие активного субъекта.

Среди единиц, входящих в группы глаголов зрения, движения и
физического действия, могут быть выделены ГИС, соотносящиеся с глаголами,
обозначающими конкретные квантифицируемые физические действия
(действия, состоящие из сменяющих друг друга идентичных фаз, которые
иногда называются мгновенными действиями или

многоактными/мультипликативными глаголами). В русском языке ГИС образованы от таких глаголов в 10,5 % ГИС, а в английском - в 20,7 % ГИС.

Кроме этого, показательным различием между русскими и английскими словосочетаниями в сфере лексической семантики является большая склонность английских ГИС к обозначению поз, мимики и жестов. Количество словосочетаний с такой семантикой в английском языке почти в 3 раза превышает число соответствующих словосочетаний русского языка (9,9 % и 3,2 % соответственно).

Таким образом, с точки зрения тематического распределения ГИС по лексико-семантическим группам, задаваемого семантикой именного компонента, обнаружилось, что английские словосочетания характеризуются большей активностью в сфере называния физических действий, особенно таких их подгрупп, как мгновенные действия и динамические названия поз, мимики, жестов, в то время как русские ГИС чаще обозначают разновидности умственной деятельности и формы социального контакта.

Семантика глагольного компонента анализируется в работе по линии широкозначности/полноценности его значения. Глаголы, имеющие в своей семантике валентностные места и содержащие категориальные семы, являются широкозначными (делать/сделать, дать/давать, производить/произвести, to have, to give, to take, to make), а глаголы, хоть и абстрагированные, но сохраняющие дифференциальные семы, мы считаем семантически полноценными (напр., лелеять (мечту), бросить (клич), метать (взгляды), to cast (a look), to raise (an objection), to deliver (a speech)). На основе анализа словарных дефиниций с учетом частотности употребления глаголов в составе словосочетаний в нашей выборке к первой группе в английском языке мы отнесли 10 (to make, to give, to do, to take, to conduct, to perform, to commit, to administer, to carry out, to have) из 81 использованных глаголов. В русском языке - 21 глагол из 77 (дать, сделать, иметь, вести, оказать, отдать, принять, подать, принести и др.). Как в русском, так и в английском языках, широкозначные глаголы сочетаются с наибольшим числом имен - 57,5 % и 83 % всех употреблений ГИС в нашей выборке соответственно, что свидетельствует о высокой номинативной продуктивности модели ГИС с широкозначными глаголами. Различия между этими языками в рассматриваемом аспекте заключаются в меньшей "широте" значения русских глаголов по сравнению с английскими и, следовательно, в меньшей номинативной продуктивности каждого из них, а также в большей фразеологичности (узуальной закрепленности) русских ГИС в целом.

К семантически полноценным глаголам относится подавляющее большинство глаголов (67 английских и 56 русских глаголов предъявлять/предъявить (обвинение), источать (запах), to convey (a warning), to offer (a conclusion)), которые реализуют в словосочетании одно из своих значений, встречающееся и вне ГИС. Важно указать, что характер этой семантической полноценности своеобразен: во-первых, в подавляющем большинстве словосочетаний такие глаголы носят переносный характер (47 английских и 40 русских), во-вторых, в ряде случаев они выступают в узуально-ограниченном значении (отслужить молебен, водить дружбу; to pay a visit, to live a life) и, в-третьих среди них выделяется подгруппа глаголов, дублирующих семантику именного компонента (to pay a ransom, to live a life, отпить глоток, шутить шутки). Результаты количественных подсчетов показывают, что в рамках ГИС английские глаголы значительно реже используются в переносном значении, чем в русском языке (15,8% и 25,2% соответственно), несмотря на их большее количество в абсолютном отношении, которое связано с большей распространенностью модели ГИС в принципе. В целом номинативная ценность модели ГИС с семантически полноценными глаголами ниже, чем у вариантов модели ГИС с широкозначными глаголами. Для английского языка в рамках этой группы особенно характерны (продуктивны) образования с существительными от глаголов зрительного восприятия (to lance, to jerk, to fling, to slip и др. a look). В обоих языках ГИС могут образовываться с глаголами, дублирующими семантику существительного (однокоренными и неодноконенными): (выстрелить выстрел, разговаривать разговоры, проковылять шаг; to neigh a neigh, to move a step). Кроме этого, как в русском, так и в английском языке возможно образование новых когнитивных метафор по рассматриваемой модели в речи.

Кроме того, выделилась промежуточная группа глаголов, состоящая из 7 русских и 6 английских глаголов (предпринимать/предпринять, повести, получать/получить, питать, to have, to feel, to experience to undertake, to launch и др.), которые в сочетании с отглагольными или абстрактными существительными реализуют особое неширокозначное значение, наличие которого, тем не менее, указывает на моделированный характер словосочетания. Типовым значением таких глаголов являются фазовые значения "начинать, продолжать" и значение "испытывать". Несмотря на то, что на долю этих глаголов приходится незначительное число примеров (19 употреблений в английском и 10 в русском языках), с точки зрения номинативной продуктивности глаголы этой группы довольно производительны, т.к. они образуют словосочетания практически со всеми процессуальными существительными, не противоречащими их дифференциальным семам.

В ходе практического анализа материала исследования были выявлены
четыре группы ГИС, отличающихся по своему номинативному заданию. Они
образовались пересечением двух рядов свойств:

широкозначность/метафоричность глагольного компонента и

абстрактность/конкретность именного компонента. Соотношение этих групп

можно представить в виде континуума, крайними точками которого будут типичные когнитивные метафоры (Группа 1) и аналитические ГИС, сообщающие действию не лексико-метафорическую, а лексико-грамматическую характеристику (Группа 4). Между ними располагаются переходные группы, причем первая из них тяготеет к метафоричности, а вторая - к аналитичности в указанном смысле. Описание состава и примеры ГИС, входящих в эти группы, представлено в Таблице 2.

Таблица 2. Распределение ГИС английского и русского языка по выделенным номинативным группам.

Название	Группа 1	Группа 2	Группа 3	Группа 4
группы и	to offer a	to deliver a slap,	to make a	to give a push,
примеры	conclusion,	бросить взгляд	decision,	сделать скачок
	лелеять мечту		совершить
			ошибку
Описание	глагол в	глагол в	широкозначный	широкозначный
состава ГИС	переносном	переносном	глагол и имя	глагол и имя
	значении и имя,	значении и имя,	абстрактного	конкретного
	обозначающее	обозначающее	действия	действия
	абстрактное	конкретное
	действие	действие
Английский	5,7%	13,2%	31,1%	50%
язык
Русский	23, 8%	11,2%	37,9%	27,2%
язык

Интерпретация данных таблицы позволяет сделать вывод, что в английском языке ГИС преимущественно создаются для выражения лексико-грамматических значений, в подавляющем большинстве случаев они имеют в своем составе широкозначный глагол (Группы 3 и 4). Этот тип словосочетаний образуется на базе конкретной лексики (Группа 4). В русском языке ГИС в большей мере выполняют функцию метафорической характеристики действия и в основном образуются в области абстрактной лексики (Группы 1 и 3). Такому положению вещей способствуют два фактора. Во-первых, это объясняется большей склонностью русского языка осваивать с помощью номинативного механизма ГИС абстрактный ненаблюдаемый мир. Как отмечает В.Н. Телия⁵, русские конкретные глаголы, в отличие от абстрактных,

⁵ Телия В.Н. Типы языковых значений. Связанное значение слова в языке. — М.: Наука, 1981. — С.142.

имеют более развитую систему словообразования, позволяющую выражать тончайшие нюансы смысла одной лексемой. Можно предположить, что потребность в создании ГИС в области конкретной лексики (о ее наличии свидетельствует высокий процент частотности ГИС Группы 4) обусловлена не лексико-номинативной необходимостью характеристики действия, а синтактико-номинативными причинами. Во-вторых, частотность словосочетаний с широкозначными глаголами, является отражением большого числа таких глаголов. Напомним, что мы отнесли к ним 21 глагол русского языка на основании словарных дефиниций и относительной широты круга сочетающихся с ними имен. Тем не менее, эти глаголы в большей степени, чем английские, сохраняют дифференциальные семы в своем значении и воспринимаются носителями языка как метафоры, о чем свидетельствуют случаи их "оживления".

Вторая глава "Синтаксические функции ГИС" посвящена анализу и сопоставительному исследованию синтактико-номинативных функций ГИС.

Тот факт, что ГИС представляют собой сверхсловное обозначение действия, делает их важным средством в области синтаксиса, поскольку формально расчлененное наименование предоставляет большие возможности, чем однословная номинация, для варьирования синтаксической структуры высказывания. В частности, к таким возможностям относится способность ГИС сокращать число актантов ситуации, обозначенной ГИС, по сравнению с соответствующим однословным наименованием, удачно названная Ш.В. Хайровым механизмом "устранения объекта". Мы исходим из предположения, что пропозиция, формируемая ГИС, и пропозиция, формируемая соответствующим глаголом, различаются тем, что в первой отсутствуют обязательные аргументы второй. Под пропозицией мы понимаем семантическую конструкцию, которая образована предикатом с заполненными валентностями, т.е. предикатом и его аргументами, и которая в некотором смысле изоморфна описываемой предложением ситуации.

Синтаксические различия между ГИС и однословным глаголом на формально-синтаксическом уровне, связанные с изменением морфологической формы дополнения и/или характера связи объекта и предиката, а также эллипсисом члена предложения, не меняющим значение предложения и вызванным контекстуальными условиями, в настоящей работе не учитывались.

По нашему мнению, в тех случаях, когда действует механизм "устранения объекта", различия между ГИС и однословным глаголом лежат в области глубинно-семантической структуры. Под "устраняемым объектом" мы понимаем "семантический объект", т.е. семантическую роль, противостоящую роли субъекта и вместе с ней и предикатом образующую предикатно-актантную рамку предложения. Важнейшим признаком семантического объекта является его обязательность для глубинно-семантической структуры предложения. По этому признаку семантический объект противостоит сирконстантам, или факультативным элементам пропозиции. Под обязательностью понимается необходимость элемента для ее

обозначения, при отсутствии такого элемента в сознании слушающего не возникает соответствующего понятия. Содержательно факультативные актанты называют элементы ситуации, входящие в нее, определяющие ее специфику, но не являющиеся обязательными в указанном смысле для передачи информации о ней (напр., строить (что?)). Семантическим объектам глагола могут соответствовать скрытые семантические роли (Напр., (1) He telephoned Air Canada, making reservation on a flight leaving Toronto's Pearson International at 2:45 P.M (The Evening News, 1990 : 162). Глагол to reserve используется с прямым дополнением, обозначающим объект бронирования (a place in a hotel, restaurant, or on a plane), а существительное reservation в соответствующем значении не требует такого распространения, т.е. имеет место случай инкорпорирования объекта и образование скрытой роли), либо сирконстанты (факультативные элементы структуры) ГИС. Эти элементы семантической структуры предложения не обязательны, но возможны на поверхностном уровне предложения с ГИС, поэтому мы их объединяем под общим названием "факультативные роли". В ходе анализа мы сравнивали ролевую структуру глагола, обязательно реализуемую на поверхностном уровне и отражаемую в словарях, и характер поверхностных распространителей ГИС в нашей выборке.

На следующих примерах мы продемонстрируем, что синтаксическая структура, задаваемая одним и тем же ГИС, может совпадать, а может и расходиться с глагольной. Такая видимая нерегулярность синтаксической структуры, формируемой словосочетанием, на наш взгляд, не связана с эллипсисом избыточных компонентов, а отражает важное синтаксическое свойство ГИС переводить обязательные валентности глагола в факультативные.

Глагол to inquire в значении to ask for information, в котором он соотносится с именным компонентом ГИС, используется как с прямым дополнением, так и без него; в последнем случае в качестве обязательного элемента структуры глагола в словарях указывается предложное дополнение с about. Следовательно, в примере (2) ГИС имеет отличные от глагола синтаксические потенции, поскольку употребляется как без прямого, так и без косвенного дополнения с about, а в (3) - сохраняет синтаксическую структуру глагола.

(2) That's easier now. I made inquiries at the station (Doctor Zhivago, 1958 : 141);

(3) I made inquiries about the man Mitford had had a row with, but no one seemed
to have heard of either him or it; or, for that matter, of the "waiting-room" (The
Magus, 1965 : 54).

Приведем несколько примеров отличия ГИС от соотносимого с ним глагола в плане организации структуры предложения:

(4) В последние месяцы ощущение подвига, крика души бессознательно связалось у него с помостами и трибунами, со стульями, вскочив на которые можно было бросить толпящимся какой-нибудь призыв, что-нибудь зажигательное (Доктор Живаго, 1956 : 164). - Призвать/призывать к чему-л.

(5) Лишь много позже станет ясно, какими поверхностными были материалы
Слоуна и сколь много внимания он уделял драматическим "картинкам", не
заботясь дать продуманный анализ, а порой и греша против правды
(Вечерние новости, 1993 : 41). -Анализировать что-л.

В английском языке:

(6) Since Monday, I've had discussions with members of the Peruvian delegation at
the UN - they are conducting an investigation of their own (The Evening News,
1990 : 391). - To investigate smth;

(7) As it was, he knew he'd already left too strong an impression (The Evening
News, 1990 : 201). - To impress smb.

В результате подсчетов оказалось, что в русском языке ГИС в 31 % случаев задают отличную от кореферентного глагола синтаксическую структуру. В английском языке эта цифра составила 22,4 %. На наш взгляд, функция устранения объекта действия и других участников ситуации, описываемой ГИС и однословным глаголом, объясняется особой коммуникативной ролью ГИС, а именно, их предназначением акцентировать внимание на самом действии, его аспектуальном и качественном характере, а не на его участниках, а также отсутствием у говорящего информации об этих участниках, либо их семантической избыточности вследствие самоочевидности.

Эта функция ГИС может иметь как самостоятельное, так и вспомогательное значение. Во втором случае мы связываем механизм устранения объекта с тема-рематической функцией ГИС, которая состоит в актуализации содержания действия, т.е. помещения именного компонента, всего словосочетания, либо качественных распространителей ГИС в позицию ремы. Под актуальным членением (функциональная перспектива предложения) в настоящей работе понимается совокупность синтаксических явлений, выражающих коммуникативно обусловленное отношение говорящего к высказываемому. Наше внимание в работе сосредоточено на определении ремы, поскольку мы считаем одной из функций ГИС именно рематическое выделение имени действия в его составе. На основе выделенных в работе признаков, входящих в категории актуального членения, мы сформулировали понятие ремы как наиболее важное в коммуникативном плане части высказывания, обладающее наивысшей степенью коммуникативного динамизма, выполняющее роль характеризующего по отношению к теме высказывания, а также попадающее в фокус контраста.

В плане способов выражения ремы в обоих сравниваемых языках типичным является линейно-интонационное развертывание функциональной перспективы высказывания. Это означает, что рема обычно (т.е. в предложениях с объективной, неэмфатической структурой) занимает положение в конце высказывания, а тема в начале. Такое положение рематичного элемента достигается за счет порядка слов, а в английском еще и пассива в предложениях, в которых позицию темы подлежащего занимает не агенс. В эмфатических предложениях, характеризующихся субъективным

порядком слов, ремой является актуализированный элемент (к способам актуализации относятся топикализация, нетипичное положение элемента, рамочная акцентная структура). Проведя исследование ГИС, употребленных в оригинальных английских и русских произведениях, мы пришли к выводу, что в обоих языках именной компонент ГИС регулярно используется в сильной рематической позиции конца высказывания (46,8 % в английском и 55,0 % в русском языке). Кроме этого, все словосочетание становятся смысловым центром высказывания в ответных репликах, повелительных предложениях и некоторых других случаях - в совокупности они составляют 8,2 % и 5,1 % всех реализаций ГИС в английских и русских текстах соответственно. В 43,7 % случаев в английском языке и в 33,5 % ГИС русского языка наивысшей степенью коммуникативного динамизма обладают качественные распространяющие члены словосочетания. Качественные распространители концентрируют внимание на характере действия, а не просто выделяют факт его осуществления, как в случаях рематического употребления ГИС без распространяющих членов. Доказательством этому может служить то, что они объединяются в одну интонационную группу с определяемым именем и при обычной структуре высказывания не противопоставляются действию как рема теме. Такое противопоставление действия и его признака характерно для семантических аналогов прилагательных в составе ГИС - наречий при однословных глаголах (Cр. John laughed || shortly. - John || gave a short laugh -пример взят из Rensky, 1964 : 296⁶). В ГИС наименование действия попадает в рематическую часть высказывания, т.е. характеризуется существенной степенью коммуникативного динамизма, пусть даже не наивысшей его степенью.

Таким образом, по данным нашего практического исследования в английском языке именной компонент ГИС, либо все словосочетание является смысловым, рематическим центром высказывания в 55 % случаев, при этом в 43,7 % от всех случаев употребления ГИС словосочетание имеет качественную характеристику действия, ради которой и создается высказывание. В русском языке 60,1% словосочетаний употреблены в сильной рематической позиции, тогда как качественную характеристику имеют 33,5 %. Используя ГИС как в том, так и в другом языке, говорящий придает особую коммуникативную значимость действию: фокусирует внимание на характере этого действия, либо на самом факте его осуществления. Для русского языка, в отличие от английского, характерно именно последнее, поскольку ему в меньшей степени свойственны качественные распространяющие члены ГИС.

В третьей главе диссертации "Аспектуально-функциональные свойства ГИС в русском и английском языке" мы предприняли сопоставительное исследование ГИС русского и английского языков в точки зрения выражаемых ими аспектуальных значений. На важность этого способа

⁶ Rensky M. English verbo-nominal phrases//Travaux linguistiques de Prague. № 1. - Prague: Academe Tchecoslovaque des sciences, 1964. - Р.289-300.

характеристики действия посредством ГИС неоднократно указывалось в научной литературе как по отношению к английскому (напр., Ю.В. Шаламов, Б.А. Ильиш, В.С. Шведова, В.И. Мова), так и по отношению к русскому языку (напр., Н.С. Дмитриева, А.П. Мордвилко, Н.Е. Шумейко), однако системного сопоставительного анализа не проводилось. Как мы отмечали выше, одним из вариантов номинативного задания ГИС, наряду с метафорической характеристикой действия, является выражение лексико-грамматических значений. Результаты нашего исследования показывают, что в подавляющем большинстве случаев такие значения носят аспектуальный характер, как в русском, так и в английском языке. Мы указывали, что такое номинативное задание более свойственно ГИС английского языка, а в русском языке эта модель чаще служит для лексической (метафорической) характеристики действия. Помимо этого, указанные языки различаются по тем аспектуальным значениям, в передаче которых они участвуют.

Для русского языка характерной оказывается функция "восполнения дефектной видовой парадигмы глагола", т.е. образование предельных ГИС от непредельных глаголов, которая в нашей выборке реализована в 13,9% случаев. Например, (8) Его послужной список последнего периода содержал … дело Губасовских крестьян, оказавших вооруженное сопротивление продовольственному отряду… (Доктор Живаго, 1956 : 259). Глагол сопротивляться в значении "противодействовать насильственным действиям или внешним физическим воздействиям" является несоотносительным глаголом несовершенного вида, что является основанием для его формального отнесения к непредельным; кроме того, приведенное значение свидетельствует об отсутствии в его семантике какого-либо предела. Словосочетание в приведенном примере называет предельное действие. Также ср. пары доверять - оказывать/оказать доверие; участвовать -принимать/принять участие; работать - совершать/совершить работу; учить - производить/произвести учения (солдат); страшиться -испытывать/испытать страх; шутить - отпускать/отпустить шутку; впечатлять (при отсутствии глагола впечатлить) - производить/произвести впечатление и т.д.

В английском языке такое соотношение значений предельности/непредельности обнаружено в 7,8% выборки ((9)… a few days ago Insen had had an exploratory, strictly confidential phone talk with Harry Partridge (The Evening News, 1990 : 36)). Меньший процент таких случаев обусловлен наличием в английском языке большой группы глаголов двойственного видового характера. Предельные ГИС, соотносящиеся с ними, не изменяют значение на противоположное, а однозначно интерпретируют его ((10) She gave те a slanting look through the cigarette smoke (The Magus, 1965 : 202) - to look). Они составляют 63,2 % выборки. Важно отметить, что одинаковый конечный результат в этих двух языках достигается за счет действия разных языковых механизмов. Если в русском языке значение предельности у ГИС образуется за счет семантики глагольного компонента, который является парным в видовом отношении, что и позволяет сообщать ГИС оба значения рассматриваемой

категории, то в английском языке определяющую роль в этом процессе имеет значение кратности, в т.ч. однократности, которое неизменно сопровождает ГИС английского языка. Как известно, значение однократности действия предполагает наличие предела, поэтому действия, маркированные при помощи изучаемой конструкции как однократные, автоматически интерпретируются как предельные.

Значение однократности, более широкое по своему объему, чем семельфактив (признаваемый многими регулярным значением английских ГИС, в нашей выборке реализующийся в 25% случаев), свойственно подавляющему большинству предикатов, выраженных ГИС - 81,4%. Для сравнения: в русском языке ГИС выражают это значение в 58% случаев, во многом дублируя существующие в языке глаголы однократных способов действия, но в ряде случаев такие словосочетания оказываются незаменимыми (клекотать (при отсутствии клекотнуть) - (11) Бело вспыхнула молния, и ворон, уронив горловой баритонистый клекот, вдруг стремительно ринулся вниз (Поднятая целина, 1957 : 272). Чаще всего однословные средства выражения соответствующего аспектуального значения отличаются меньшей узуальностью, чем соответствующее словосочетание, либо стилистически маркированы как простое, разговорное. Ср. скакнуть - (12) Конь с разбега сделал раскорякой несколько скачков вбок, попятился и стал садиться на круп, собираясь встать на дыбы (Доктор Живаго, 1956 : 315). В английском языке единственным альтернативным способом выражения кратности являются средства лексического контекста.

Помимо этих основных аспектуальных значений, в разной степени характерных для ГИС русского и английского языка, был проведен сопоставительный анализ ГИС по другим аспектуальным значениям, традиционно выделяемым в ФСП аспектуальности. В основу сопоставления мы положили такие оппозитивные признаки (категории), как

1. предельность / непредельность действия,

2. ограниченность / неограниченность действия пределом,

3. направленность действия на предел / результативность,

4. статичность / динамичность,

5. неконкретность (вневременность) / нелокализованность / конкретность
действия,

6. кратность (однократность/неоднократность) / нехарактеризованность по
признаку кратности,

7. длительность / кратковременность / невыраженная длительность;

8. интенсивность / ослабленная интенсивность / невыраженная
интенсивность.

Данные аспектуального анализа ГИС русского и английского языка приведены в Таблице 3.

Таблица 3. Частотность реализации аспектуальных признаков в ГИС русского и английского языков


и/и	сфера		признак	русский язык	английский язык
1.	качественность	лимитативность	предельность	89,2%	89,4%
2.
из них неограниченны пределом			56,4%	1%
3.
ограниченность пределом в форме результативности		3,7%	2%
4.
	статичные предикаты	6,3%	3,9%
	5.
конкретность	68,9%	99%
6.	количественность		однократность не выражают кратности	58% 17%	81,4% 11,6%
7.
длительность не выражают признак			36,7% 57,8%	10,4% 80,9%
8.
интенсивность ослабленная интенсивность не выражают признак	4,4% 0% 95,6%	15,7% 27% 65,3%

На основе приведенных выше данных можно сделать вывод, что русские ГИС, в отличие от английских, чаще выражают статичные и неограниченные пределом действия, которые представлены как незавершенные, длительные. Английские же словосочетания преимущественно обозначают конкретные динамичные действия, достигшие предела, характеризующиеся однократностью, ослабленной интенсивностью. Данные аспектуального анализа подтверждают нашу гипотезу о том, что ГИС русского и английского языка, вследствие их различий в лексическом наполнении, свойственны разные комплексы аспектуальных признаков.

В заключении диссертации изложены основные выводы исследования, которые сводятся к следующему. ГИС русского и английского языков являются продуктивной номинативной моделью, в рамках которой осуществляется лексико-метафорическая и/или лексико-грамматическая характеристика действия. Первый вариант номинативного задания более характерен для русского языка, в котором 1) сравнительно большое число ГИС образовано неширокозначными глаголами, 2) широкозначные глаголы являются менее абстрактными, а 3) ГИС в целом служит преимущественно для обозначения абстрактных действий (ЛСГ умственной деятельности и действий социального контакта, а также более частотны неакциональные ГИС). В английском языке

ГИС предназначены скорее для передачи лексико-грамматических значений. Это связано с тем, что в этом языке ГИС 1) образованы в основном широкозначными глаголами, 2) используются для обозначения конкретных действий (прежде всего, физических действий, допускающих квантификацию). Использование ГИС может быть обусловлено реализацией синтаксических функций этой модели, входящих в его номинативный потенциал. К таким функциям относятся функция устранения объекта и функция рематизации действия, которые почти в равной мере свойственны ГИС сравниваемых языков. С точки зрения характера аспектуальных значений, выражаемых ГИС, для русского языка важна функция восполнения видовой парадигмы глагола. Для английского языка ведущей является их способность выражать значения кратности. Кроме того, русским и английским ГИС свойственны разные наборы аспектуальных признаков.

Основные положения диссертационного исследования отражены в следующих публикациях автора:

1. Структурно-семантические особенности глагольно-именных словосочетаний
//Language&Literature № 3, 1998/http://frgf.utmn.ru/journal/No3/journal.htm

2. Глагольно-именные словосочетания типа to give a smile в работах
российских исследователей//Language&Literature, №
20/http://frgf.utmn.ru/journal/No20/journal.htm

3. Функционально-сопоставительный анализ глагольно-именных
словосочетаний в русском и английском языках//Вестник ТГУ. Вып 2. -
Тюмень: Изд-во ТГУ, 2000. - С.222-227.

4. Глагольно-именные конструкции типа to give a look как объект
перевода//Тезисы докладов XXIX мезвузовской научно-методической
конференции преподавателей и аспирантов. - СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2000.
-С.15-16.

5. Словосочетания типа "to give a look" и "бросить взгляд" в русско-
английском и англо-русском переводе//Слово, высказывание, текст в
когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах. - Челябинск:
Челяб. гос. ун-т, 2003. - С.492-495.